Клэр Уитфилд – Падшие люди (страница 24)

Я изучала миллионы версий и суждений, которыми пестрели страницы газет, анализировала статьи, обраставшие плотью вокруг пустых догадок или строившиеся на показаниях свидетелей, которые ничего не видели. Я снова и снова просматривала свой альбом с газетными вырезками, и на основании скудного фактического материала и гипотез составила свое представление о последних минутах жизни Заблудшей Малышки Полли. И мне стало легче. Свои записи я спрятала в дальней части столовой.

Становилось очень трудно, читая сообщения, сохранять рациональность мышления; этому мешал и параноидальный страх. Журналисты изгалялись кто во что горазд: убийца опознался, месть ревнивого любовника, дело рук маньяка, сбежавшего из психушки сумасшедшего… Преступник наверняка иностранец, ведь англичанин на такое просто не способен. Чокнутый еврей устроил охоту на проституток. Убийца – левша. Банда похитителей трупов… Одни газеты писали, что Полли, когда на нее напали, потеряла один зуб; другие утверждали, что пять, что их выбил убийца. Как выяснилось, у нее действительно не хватало пяти верхних зубов, но она рассталась с ними много лет назад.

В одном сходились все: убийца – тот же человек, что убил Эмму Смит и Марту Табрэм. Это подтверждали и инспектор Абберлин из Департамента уголовного розыска и инспектор Хелсон из отделения «J»[14]. Если убийца надеялся скандализировать общество, вероятно, теперь он исключительно горд собой.

Но что же Томас? В ночь убийства Полли домой он вернулся весь в крови. Тем утром, когда я за завтраком читала про убийство Марты Табрэм, в столовой он появился с расцарапанной шеей. А ведь накануне ночью он тоже где-то гулял?

Нет, что-то я расфантазировалась. Конечно, это простое совпадение. Но потом я прочитала, что, по словам врача, обследовавшего труп, убийца должен обладать познаниями в анатомии. Удары ножом по жизненно важным органам сорокадвухлетней Полли Николс, констатировал он, были нанесены с удивительной точностью, посему он подозревает, что убийца, возможно, врач. Когда я прочла это, меня оглушили свист и скрежет, как от прибывающего поезда. Газета выпала из рук. Я поднялась на ноги, но была вынуждена снова сесть: мне стало до того дурно, что колени подкашивались.

Царапины на шее, будто от ногтей отчаянно отбивавшейся женщины. Окровавленные сорочки, что миссис Уиггс стирала в ванне. Поспешное бегство на чердак, неоднократные исчезновения. Потом возвращение домой в окровавленной одежде в ту самую ночь, когда совершено очередное убийство. Я схватилась за грудь.

Успокоившись, я отмела теории заговора как плод изнывающего от скуки и одиночества ума: дала волю воображению, и оно пустилось в разгул. У меня кончилась настойка опия, притупляющего сознание, а без нее я была близка к тому, чтобы зубами срывать со стен обои. В голове образовалось слишком много пустоты, которую теперь заполнял туман. Я возлагала большие надежды на этот брак и должна была все силы приложить к тому, чтобы наш союз хотя бы не распался. Ничего другого не оставалось: мосты, что вели к моему прежнему существованию, были сожжены.

Наша жизнь вошла в прежнее русло, никто и глазом не моргнул. Как будто и не было того инцидента. Однако отношения между нами изменились.

Сообщения об убийствах, что я читала в газетах, и загадка тех двух ночей были как укусы вшей; большую часть времени мне удавалось их не замечать, но порой зуд от них сводил с ума. За завтраком Томас улыбался мне, за ужином интересовался, хорошо ли я провела день, а я, слушая тиканье часов или наблюдая за мухой, севшей на яблоко, вспоминала царапины, кровь, разбитое зеркало, вмятину от подсвечника на стене в спальне, набухшие вены на его груди. Вспоминала то, что он говорил мне в спальне, когда все-таки приходил ночевать домой: что толку от меня, как от бревна; что я веду себя странно; что я старею на глазах; что он мог бы сделать куда лучшую партию; что мне крупно повезло и я должна быть за это очень благодарна. А при дневном свете мы изображали из себя Адама и Еву из Челси.

15

Мой апрельский шаловливый юнец к июню преобразился в учтивого джентльмена, но с наступлением сентября превратился в стареющего брюзгу. Его все раздражало, по малейшему поводу он вспыхивал, как спичка. Я по возможности избегала его и, если иначе было нельзя, приближалась к нему с опаской: на любой голос в пределах его слышимости он шипел, как змея. Даже миссис Уиггс обходила его стороной.

После убийства Полли Томас все время пребывал в возбужденном, дерганом состоянии. Взял себе в привычку кусать ногти, чего раньше я за ним не замечала. Ходил стиснув зубы, которые по утрам чистил так яростно, что сплевывал в раковину кровь. Ревностнее, чем обычно, ухаживал за бакенбардами и однажды, впервые, спросил меня, симметричны ли они.

– Я так долго смотрел на них, – объяснил он, – что уже и сам не пойму.

Это был не тот Томас, который смеялся над своими ожогами и был уверен, что весь мир лежит у его ног. Нервозность супруга передавалась и мне. Я вышла за него ради безбедного существования, обменяла на его покровительство свою независимость и свободу, чтобы избавиться от вечного страха потерять работу и уберечься от невзгод.

Гнев, что бродил в нем, пожирал воздух в доме. Стены буквально издавали вздох облегчения, когда он уходил на работу или на одну из своих таинственных ночных прогулок. Уж я сама точно. Раньше я думала, что все мужчины – храбрые бесстрашные воины, но теперь, близко узнав одного из них, я поняла, что они так же слабы, как любая женщина. Пожалуй, даже слабее. Томас, например, никак не хотел расстаться с иллюзией, что он сильный благоразумный человек. А тот, кто отказывается признавать свои слабости, сильным быть не может.

Если я спрашивала, что его тревожит, он отделывался отговорками: в больнице не все гладко, хлопоты с пациентами. Или ссылался на трудности в другой своей работе: его пригласили принять участие в одном хорошо финансируемом новаторском исследовании в составе избранной группы выдающихся врачей. Они все были более опытны, чем он; сам проект был очень выгодный, открывал перед ним большие возможности, но заниматься им приходилось по ночам. Я знала, что частная практика Томаса «буксовала», пациентов не было. Но, видимо, он считал, что эта другая работа более достойна его внимания и сил.

Также злили его письма, что он получал от своей сестры, Хелен. Вероятно, она писала их в неподобающе высокомерном тоне, не проявляла к нему должного уважения – и впрямь возомнила себя королевой. У его сестры, жаловался Томас, абсолютно нереальные представления о том, сколько денег нужно человеку, чтобы пристойно жить в Лондоне. Ей невдомек, что успешная частная практика нарабатывается годами. Она его обвиняет, возмущался он, в халатном отношении к труду. По этому поводу Томас негодовал часами.

– Можно подумать, Хелен понимает, что значит работать! Хоть бы кто-нибудь ей сказал, что отдавать распоряжения – не ахти какой великий труд. Надо бы, конечно, утереть ей нос, рассказать про свою другую работу, какая она прибыльная, с какими людьми я общаюсь, но я и не подумаю. Она не поймет, а ей втолковывать я ничего не собираюсь, – заявил он.

Сестра, о которой еще недавно Томас отзывался с восхищением, теперь была «противной маленькой стервой» или «тупорылой квашней».

Ее письма он читать мне не давал, только зло комментировал. Один раз я поделилась с ним идеей о том, как привлечь больше пациентов в свою частную практику. Посоветовала принимать всех без разбору, а не гоняться за известными личностями, к чему, я знала, он был склонен. Томас посмотрел на меня так, будто я предложила ему пройтись голым по Челси или облизать башмаки мусорщику.

– По-твоему, это все, на что я годен? Избавлять от мигреней и волдырей мелких клерков, лечить животы ничтожных людишек? – он со стуком положил на тарелку столовые приборы.

По крайней мере, я больше не вздрагивала от вспыльчивости мужа: была готова к его вспышкам гнева.

– Положительные отзывы – чем не реклама? – отвечала я. – Даже из уст мелких клерков. Чем больше людей ты вылечишь, тем больше шансов, что тебя порекомендуют человеку с большими связями. Охотно верю, что та твоя другая работа во всех отношениях более привлекательна, но, Томас, нельзя рассчитывать на быстрый успех. Взять хотя бы доктора Шивершева: к нему полная запись на несколько дней вперед. Мне пришлось сослаться на наше знакомство по больнице, чтобы записаться к нему на прием.

Едва эти слова слетели с языка, я поняла, что совершила ужасную ошибку. Мужчины не любят, чтобы их собственность восхищалась другими собственниками. Я замерла, затаив дыхание. Когда подняла на мужа глаза, он, застывший, как изваяние, смотрел прямо на меня. Не сказав ни слова, швырнул тарелку. Она упала на мой бокал. Тот разбился, обрызгав меня вином и осколками стекла. Томас поднялся из-за стола, отодвинул стул и покинул столовую как ни в чем не бывало. Человек, постоянно упрекавший меня в том, что я излишне эмоциональна и неуравновешенна, скрылся на своем драгоценном чердаке, подобно капризному ребенку, который от обиды убегает в детскую. Преданная ему миссис Уиггс поспешила за ним, всплескивая на ходу руками, словно ободряя его уязвленное эго.