Клэр Уитфилд – Падшие люди (страница 25)
Был и положительный момент: мы с миссис Уиггс достигли негласной договоренности игнорировать друг друга. Я больше не слонялась по дому, сомневаясь в каждом своем шаге, опасаясь, что дышу не в ту сторону. Не давала ей возможности читать мне нотации по поводу экономии свечей и необходимого количества расчесок. Я пришла к выводу, что трения между мной и мужем возникают во многом по вине миссис Уиггс. Я мечтала вместо нее нанять какую-нибудь кроткую рябую девушку. Мы с Томасом ладили бы гораздо лучше, если б миссис Уиггс вечно не втискивалась между нами подобно ревнивой собачонке. Если б удалось избавиться от нее, тогда этот дом по-настоящему стал бы моим.
Я до сих пор чувствовала себя здесь незваной гостьей, которая путается под ногами экономки. Посему, чтобы как-то развлечься, а заодно пощекотать ей нервы, помучить ее неведением (а то ведь миссис Уиггс всегда надо знать, где я нахожусь), я на целый день уходила из дома – бесцельно бродила по городу, сидела в Британской библиотеке, посещала музеи и церкви или, если не было дождя, гуляла в парке. По крайней мере, она была лишена удовольствия доложить Томасу – в тщательно подобранных коварных выражениях, принижавших меня в его глазах, – что я с утра до ночи шатаюсь по дому в опиумном дурмане.
Газеты наперебой сообщали, что полиция разыскивает человека по прозвищу Кожаный Фартук. Для меня это явилось огромным облегчением: значит, уайтчепелский убийца все-таки не мой муж. Какое-то время мои подозрения казались обоснованными, чаще всего по ночам, когда мне снились особенно яркие сны. Чтобы избавиться от них, я увеличила дозу настойки опия, но видения стали только еще более причудливыми. Днем они вызывали у меня смех.
Мелкий преступник из Уайтчепела, Кожаный Фартук любил поиздеваться над проститутками, и многие местные жрицы любви открыто показали на него полиции как на убийцу. Еврей без определенных занятий, он, по слухам, был настолько порочен и непорядочен, что стал изгоем даже среди своих соплеменников. С той ночи, когда была убита Полли Николс, он куда-то исчез. Полиция, пытаясь его найти, перевернула вверх дном более двухсот домов. Мне, конечно, было неведомо, где пропадал Томас в те ночи, но, если честно, много ли жен знают, куда ходят вечерами их мужья? Такова супружеская жизнь. Ради нее я пожертвовала своей свободой. Видимо, с ночными отлучками Томаса придется смириться.
Полиция жаловалась, что на местах совершения убийства и возле мертвецких, куда принесли тела погибших женщин, собираются толпы народа. Я решила, что сама съезжу в Уайтчепел. Мне казалось, что, если в тех местах я опущусь на колени и понюхаю тротуар подобно ищейке, то сумею раз и навсегда отделаться от мысли, что мой супруг с симметричными бакенбардами когда-либо стоял там, тем более вспарывал ножом проституток.
На пароходике я доплыла от Челси до Тауэр-Хилл, потом на омнибусе доехала до Олдгейта. Начала с церкви святого Ботолфа, известной как «церковь проституток», потому что возле нее днем и ночью фланировали старые занюханные продажные женщины. Чтобы полиция к ним не придиралась, они медленно шествовали по кругу. Зрелище это было комическое, цирк да и только. В коротких юбках, открывавших лодыжки, в ярких развевающихся шарфах, они выступали с важным видом. Грубоватые лица были разукрашены самодельной или краденой косметикой, которая лишь еще больше старила их, подчеркивая изможденность черт. Насмешливыми голосами эти «красотки» зазывали мужчин, бросая колкости в их адрес, а друг с другом переговаривались только криком, но, пока они двигались, полицейские притворялись, будто их не замечают. Даже вообразить трудно, что за антигигиенические страсти скрывали они под своими юбками. Непонятно, как им вообще удавалось заманивать клиентов. Пожалуй, только слепой или пьяный вдрызг самоубийца соблазнился бы отдать свои кровные за их услуги.
Это был вход в Уайтчепел со стороны Олдгейта. Я прошла по Петтикоут-лейн и повернула на Сэндиз-роу с узкими тротуарами и еще более узкими лавками. Арендная плата здесь была столь высока, что казалось, все ужимается в размерах, дабы занимать меньше места. Одно громоздилось на другом; каждый пятачок был заставлен жалкой рухлядью, растрескавшимися бочонками или кучами старого мусора, которые были навалены на обломки древесины и присыпаны осколками стекла, сверкавшими, как конфетти. Лавочники выставляли свои товары на тротуар, и вокруг них вертелись долговязые кишевшие вшами юнцы: серые лица, впалая от недоедания грудь, головы обриты наголо. Они стояли, подпирая стену, словно фигурки, вырезанные из кости, – высматривали, кого бы ограбить, и глазели на женщин. Все как один были преисполнены важности, хотя хлам, что они охраняли, будто королевские сокровища, был ни к чему не пригоден.
В Уайтчепеле я не бывала с июня месяца – с тех пор, как вышла замуж. Я думала, мне будет любопытно посмотреть на этот район свежим взглядом, радуясь, что я сама покинула его. Увы, Уайтчепел производил гнетущее впечатление, и тут мне еще никогда не было так страшно, как сейчас. Я надела свое самое унылое платье, но из-за высокого роста оставаться незаметной мне всегда было трудно. Окружающие сразу распознавали во мне чужачку, я чувствовала только враждебность, видела лишь мерзость и грязь. Одному богу известно, что подумала бы обо мне миссис Уиггс.
Когда я проходила мимо юнцов, те стали перешептываться. Покрытая сальной коркой булыжная мостовая была склизкой от дождя. Я оступилась и чуть не упала. Силясь сохранить равновесие, замахала вытянутыми руками, будто мельница крыльями. Наверно, я была похожа на клоуна. Юнцы загоготали. Я пошла прочь, не оглядываясь. Дальше потянулись убогие лавки старьевщиков, забитые грязными рваными театральными костюмами, заплесневелой драной военной формой, погнутыми штыками и ржавыми шлемами, сохранившимися от давних войн. Эти лавки принадлежали еврейкам. Те группами стояли в дверных проемах или сидели на обочине, локтями упираясь в колени. И все сердито смотрели на меня, когда я проходила мимо. Телами загораживали входы в свои драгоценные лавки, мрачными взглядами заранее прогоняя меня прочь, чтобы не дай бог мне не вздумалось к ним войти.
Я вышла к трущобам Никола, представлявшего собой муравейник из закоулков и двориков, куда я не осмеливалась заходить. Порой меня одолевало желание пройтись по Дорсет-стрит, взглянуть на комнату, где я жила с мамой, проверить, соответствует ли она моим воспоминаниям, но, конечно, одна я туда ни ногой. Пару минут постояла на углу, затем, поворачиваясь, чтобы идти дальше, заметила блеск глаз. Маленькое личико наблюдало за мной сквозь решетку подвала. Оно исчезло так же быстро, как появилось. Лицо ребенка или девочки-подростка, горбатящихся в потогонной мастерской. Упрятанные под землей, они, бывало, урывали минутку передышки, пока куда-то отлучались хозяева-эксплуататоры, владевшие такими вот кузницами людских страданий. Мужчины, женщины и дети до смерти исходили потом, если прежде не слепли, лихорадочно работая в темноте, стесывая до костей пальцы за скудные гроши.
На Коммершл-стрит, где ездили экипажи и кричали, зазывая покупателей, уличные торговцы, я вздохнула свободнее. Здесь и газовые фонари стояли, а вот на маленьких улочках по ночам хоть глаз выколи. И как только Кожаный Фартук высматривал своих жертв в кромешной тьме?
На углу Осборн-стрит на Эмму Смит совершили нападение, по ее словам, трое-четверо мужчин, хотя газеты выражали убежденность, что это дело рук Кожаного Фартука. Писали, что она не назвала его из страха, трепетала перед ним даже на смертном одре. Меньше чем через пару минут я достигла дома, где обнаружили Марту Табрэм. Простоволосые женщины с детьми на руках сплетничали, стоя на улице. Я продолжала путь, двигаясь в сторону Лондонской больницы и Бакс-роу, где умерла Полли Николс. Шла по Уайтчепел-роуд мимо лотков, с которых торговали сельдереем, комиксами, расческами, рыбой; лентами и дверными ключами, капустой и брюками. Улица была запружена народом, а в толпе не разбежишься, поэтому я выбрала более спокойную дорогу, где некогда обитали французские ткачи, изготавливавшие шелк. Они давно покинули эти места: их труд вытеснили машины, и теперь их величавые дома стояли в запустении. Ныне на вывесках мастерских красовались имена евреев, занятых в ремесленном производстве: сапожники, портные, изготовители мебели. В книжных лавках продавались издания на иврите; в зданиях с необычным орнаментом на подоконниках размещались еврейские рестораны; окна занавешивали тяжелые муслиновые шторы, чтобы в них не заглядывали любопытные зеваки.
На Бакс-роу я поморщилась, увидев таких же женщин, как и я. Только они пришли туда парами, со смехом льнули друг к другу. Я почувствовала себя ужасно одинокой, меня с новой силой охватила тоска по Айлинг. Я вспомнила, как она тянула меня за руку, словно наяву ощутила прикосновение ее пальцев в том месте, где она обычно щипала меня, когда я скучала или была утомлена. Я позволила ей лишь на минуту занять мои мысли, а потом вытеснила ее образ из головы.
На пятачке, где убили Полли, хозяйничала девочка десяти-одиннадцати лет, бравшая за осмотр полпенни. Это ее тротуар, заявляла она толпе, изображая в лицах, как умирала Николс: шарфом обмотала голову – якобы это шляпка, корчилась, показывая, как ей вспарывают живот. Девчонка кривлялась с таким самозабвением, что я, рассмеявшись, бросила ей несколько пенни – в награду за предприимчивость. От Бакс-роу до Лондонской больницы было рукой подать. Пройти две улицы, и ты уже там. Весь путь занимал пару минут пешком, даже меньше, если шаг у тебя длинный. Все три места преступления находились в удобной близости от больницы. Казалось бы, само собой напрашивалось, чтобы полиция навела там справки, но газеты об этом ничего такого не писали.