Клэр Уитфилд – Падшие люди (страница 26)

Домой я не спешила и потому направила свои стопы к Спитлфилдсу. Вернулась назад по Коммершл-стрит, прошла мимо церкви Христа и паба «Десять колоколов». Двор церкви Христа носил название Чесоточный парк – из-за бродяг, что спали там на скамейках вповалку, подобно щенкам, обмениваясь друг с другом вшами. Некоторые лежали ничком на мокрой траве, как поверженные в бою. Возраста они были самого разного, от мала до велика, но в основном мужчины. Очень редко встречались целые семьи, пытавшиеся избежать работного дома, где они все были бы разлучены: родители спали спиной друг к другу, прижимая к себе детей. Думаю, многие горожане уже настолько привыкли к этому зрелищу, что просто его не замечали.

Идя вдоль ограды, я заглядывала в голый двор, где не было ни цветов, ни деревьев – только густая трава: клубни растений давным-давно повыкапывали голодающие. Мое внимание привлек джентльмен, бродивший среди бездомных, как Иисус среди прокаженных. Расхаживал он спокойно, без стеснения, едва не спотыкаясь о несчастных. Походка его заметно отличалась от угрюмого шарканья доведенных до отчаяния сгорбленных горемык. Снедаемая любопытством, я приблизилась к ограде и опешила, увидев, что это не кто иной, как мой новый личный врач: доктор Шивершев. На нем были черный котелок и длинный сюртук, который был ему велик как минимум на два размера. Лицо его было все такое же небритое. Он переходил от группы к группе, присаживался на корточки, о чем-то разговаривая с покачивающимися головами. Должно быть, доктор Шивершев почувствовал на себе мой взгляд, ибо он внезапно повернулся в мою сторону, высматривая что-то за железными прутьями. Я отпрянула, надвинула на лицо капор и поспешила в сторону «Десяти колоколов».

На Сент-Джеймс-стрит я села в омнибус и доехала до галантерейной лавки. При виде доктора Шивершева я вспомнила про дырочку на пальце перчатки, которую я проделала у него на приеме. Я протиснулась в магазин мимо стайки разряженных женщин, переругивавшихся с продавцом, и обалдела, потрясенная множеством разноцветных бус, лент, перьев и цветов. Не исключено, что кое-какие из этих дешевых украшений кроила, обметывала и сшивала как раз та изможденная девочка с усталыми глазами, которую я заметила чуть раньше в ее подземной темнице. Если б эти дамы знали, как изготавливаются красивые перья и цветы, которые они примеряют на себя, красуясь перед зеркалом, они с криком бросились бы из лавки.

Я пробралась вглубь магазина, где было немного просторнее, и во второй раз за день встретила еще одного знакомого человека, причем там, где быть его не должно. Лица согнутой фигурки я не видела, оно было обращено в другую сторону, но тонкая талия и подпрыгивающие рыжие локоны могли принадлежать только одной девушке – бойкой миниатюрной красавице сестре Мейбл Мулленс. Почему-то мною овладел порыв подбежать к ней, тронуть ее за плечо, поздороваться, словно вне стен больницы наша прежняя взаимная неприязнь утратила всякое значение. Но только я двинулась к ней, она поспешила прочь.

Глянула на меня через плечо. Наши взгляды на секунду встретились. Я улыбнулась ей, но она исчезла за углом. Ну, конечно, а чего я ждала? Подругами мы никогда не были. С какой стати она должна общаться со мной теперь? Я покинула лавку, чувствуя себя одинокой и отвергнутой. Проклинала Айлинг, виня ее во всех своих несчастьях.

Через несколько минут, идя по улице, я почувствовала, как кто-то резко дернул меня за широкий рукав моего доломана. Я обернулась. Передо мной на тротуаре стояла запыхавшаяся Мейбл, без пальто и капора.

– Сю-зан-на… – протянула она, словно пытаясь впервые произнести мое имя. – Теперь ведь можно называть тебя просто по имени, да? Приставка «сестра» больше ни к чему, правда?

Мы перегораживали тротуар, прохожие задевали нас, возгласами выражая свое недовольство, но мы не двигались с места. Я не знала, что сказать. Мейбл была все такая же миленькая и миниатюрная, пожалуй, даже миниатюрнее, чем я ее помнила. Производила впечатление хрупкого создания. Казалось, она уместится в моих ладонях. Ее некогда пухлые розовые щечки теперь запали, под левым глазом желтел бледнеющий синяк.

– Мейбл, как твои дела?

– А ты не слышала? – спросила она.

– Что я должна была слышать?

– Я рада нашей встрече. Ты замечательно выглядишь, – сказала она.

Мейбл то и дело оборачивалась, словно ждала, что на нее вот-вот кто-то набросится сзади, и переступала с ноги на ногу, обнимая себя обеими руками, чтобы согреться.

– У тебя все хорошо? – поинтересовалась я.

– Сейчас я не могу разговаривать. Он наблюдает за нами… хозяин лавки. Завтра сумею выбраться, может, на пару часиков. Хотелось бы пообщаться с тобой по-настоящему. Можно тебя навестить?

До меня только теперь дошло то, что я по глупости не сразу распознала: Мейбл работала в галантерейной лавке. Существенный шаг вниз по социальной лестнице для девушки, которая из медсестры превратилась в продавщицу. Я взглянула на ее платье. Оно было чистое, но старенькое и поношенное. Мейбл это заметила и крепче обхватила себя руками.

– Мне пришлось продать почти всю свою одежду, – объяснила она. Я покраснела.

– Да, пожалуйста, приходи, – пригласила я, не веря своим ушам. – Если скажу адрес, запомнишь?

– Просто номер дома назови, – рассмеялась Мейбл. – Сюзанна, я знаю, где ты живешь. Все медсестры знают. Мы ведь судачим между собой. Всем известно, что ты вышла замуж за симпатичного молодого хирурга из Челси.

16

История моих неприязненных отношений с Мейбл Мулленс во многом складывалась под влиянием Айлинг. Та Мейбл недолюбливала. Как-то на занятии между нами произошла одна особенно неприятная ссора.

Мейбл сидела передо мной и Айлинг. Моя подруга, как обычно, опираясь на локти, раскачивалась на табурете и шепталась со мной. Она была не способна сохранять сосредоточенность в течение долгого времени, особенно на занятиях. Ей лучше удавались практические вещи. Но, вынужденная сидеть на одном месте, она вертелась и отвлекала мое внимание, что меня раздражало. Я помогала Айлинг осваивать теорию, а она потом, когда нашу группу начинающих медсестер допускали до пациентов, учила меня управляться с больными. Мы с ней были хорошей командой.

А еще у Айлинг был дар никогда не попадаться на шалостях. Природа наделила ее невинным личиком; никому даже в голову не приходило заподозрить ее в чем-то дурном. И в любой скандальной ситуации роль Макиавелли отводили мне. Вот что значит быть высокой, смуглой, но не обязательно симпатичной, да еще и девицей. Мой нахмуренный лоб почему-то наводил всех на мысль, что я задумываю какое-то озорство, а не пытаюсь сосредоточиться.

Мейбл не выносила наши глупые выходки и частенько бросала на нас злобные взгляды. В тот раз она обернулась и давай честить нас, пока врач, читавший лекцию о накладывании повязок, что-то писал на доске, стоя спиной к классу.

– Помолчите уже, а?! – зашипела она. – Сколько можно шептаться?! Думать мешаете.

Айлинг, конечно, не стерпела.

– Тебя забыли спросить, Мулленс, – огрызнулась она. – Можно подумать, у тебя когда-нибудь бывает хотя бы одна своя мысль. Корчишь из себя усердную ученицу только потому, что в классе находится неженатый мужчина.

– И что с того? По-моему, это естественно, – фыркнула Мейбл. У медсестры, сидевшей рядом с ней, глаза на лоб полезли от изумления, но потом она тоже прыснула со смеху.

– Ни один образованный мужчина, умеющий складно говорить, на тебя не позарится, – заметила Айлинг.

– Уверяю тебя, стоит мне привлечь внимание мужчины, он вообще забудет, что умеет говорить, – парировала Мулленс.

Несколько медсестер засмеялись. Врач, стоявший у доски, почувствовал неладное и обвел взглядом класс. Все на пару минут притихли.

Но Айлинг никак не хотела угомониться.

– Ты же понимаешь, что она специально тебя провоцирует, – указала я.

– Ну, и ей это удается, – ответила Айлинг.

– Так не доставляй ей удовольствия.

– Я не могу позволить, чтобы последнее слово осталось за ней, – уперлась Айлинг. Она наклонилась вперед и прошептала в затылок Мейбл:

– За десять месяцев ты, наверно, только и научилась, что на колени садиться да рот открывать. Хотя, думаю, ты и так это умела.

Громко охнув, Мейбл схватила со стола бинт и бросила его в нас. Мы с Айлинг быстро пригнулись. Рулон пролетел между нами и упал на пол. Одна из медсестер наклонилась и подняла его, как раз в тот момент, как врач заметил сумятицу и наградил нас строгим взглядом. Я дождалась, когда он отвернется к доске, и шепнула Айлинг:

– Ну что, теперь довольна?

– Почему ты позволяешь всем вытирать об тебя ноги?

– Так, стоп, а на меня-то ты за что злишься?

– Потому что всегда только я одна за нас обеих заступаюсь.

– Неправда, – возразила я.

– Тише вы! – попыталась урезонить нас медсестра за соседним столом.

– Сама заткнись! – рявкнула я.

Затем, не раздумывая, схватила еще один рулон бинта и запустила им прямо в затылок Мейбл. Прицелилась я метко – и очень гордилась собой. Бинт отскочил от головы Мейбл именно в ту сторону, куда мог бы отрикошетить туго свернутый рулон: пролетел через класс и упал к ногам врача. Он был молод, нервничал, явно чувствовал себя неуютно в окружении большой группы студенток женского пола, от которых его защищали разве что усы.