Клэр Уитфилд – Падшие люди (страница 28)

– Постеснялась. Сочла, что это неприлично. – Я глотнула из чашки теперь уже остывший чай, – просто чтобы занять руки.

Мейбл отказалась лечь в постель с хозяином лавки, тот нажаловался жене, а та наорала на нее, назвала неблагодарной, сказала, что ее муж всегда сначала «опробует» девушек, которых берет на работу, – чтобы определить им цену. Если Мейбл не переспит с ним по собственной воле, она привяжет ее к кровати и станет предлагать всем мужикам подряд в качестве самой дешевой шлюхи.

– Я отказалась, она ударила меня, кулаком, как мужик, потом заявила, что она на короткой ноге с полицией и упечет меня за решетку за воровство, если я не отработаю свой долг в пять фунтов – долг, что мне начислили за грубость.

– А к Дайкс из больницы ты обращалась?

– К Дайкс? У меня нет времени сидеть над горшками с кипятком или жевать травы, от которых толку никакого, только голова болит! Я перепробовала все что можно.

– А сколько денег тебе понадобится?

– Я подумала, может, муж твой посодействует? Он ведь врач, наверняка знает, как избавить женщину от нежелательной беременности. Только не говори, чтобы я шла к знахарям. Тогда я точно умру, я знаю. Сердце подсказывает, как в свое время подсказало про тебя.

– Значит, тебе не моя помощь нужна? – прямо спросила я. Меня начинала мучить усталость, в голове стучало. Мне необходимо было влить в себя несколько капель настойки опия. В тот день, зная, что придет Мейбл, я их еще не принимала.

– Сюзанна, прошу тебя, умоляю. Если ребенок родится, клянусь, я вместе с ним брошусь в Темзу. – Мейбл схватила меня за руку, пальцами впиваясь в запястье. С той же безысходностью, с какой некогда сжимала мою руку Эмма Смит, умиравшая в больнице. Я содрогнулась от отвращения.

– Мейбл, это твой выбор – не мой. – Я высвободила руку.

Она ближе придвинулась ко мне на канапе. Я ощутила затхлый запах немытого тела. И снова тот же образ: Эмма Смит – мешок костей на больничной койке. Кровь хлещет из нее и растекается по неровному полу.

Я пообещала Мейбл, что подумаю над ее просьбой и пришлю ей записку в галантерейную лавку. Сказала это только для того, чтобы выпроводить ее из своего дома. У выхода дала ей пять шиллингов. Она хотела поцеловать меня, но я отпрянула. Мы обе замялись, испытывая неловкость. Потом она кивнула, улыбнулась, словно догадываясь, что никакой записки она не получит, поблагодарила меня и ушла. Мое безразличие к своей судьбе она восприняла со смирением. Ну и правильно, что у меня такой муж, так мне и надо, пристыдила я себя.

18

Я пыталась убедить себя, что проблемы Мейбл не имеют ко мне ни малейшего отношения, но жалость к ней не отпускала, и я проклинала ее за это. На следующее утро мне удалось застать Томаса одного. Надоедливая миссис Уиггс, слава богу, рядом не отиралась. Он находился в ванной, подравнивал свои драгоценные бакенбарды, которые с каждым днем все больше редели, отчего лицо его казалось более худым и осунувшимся.

– Томас, помнишь, в больнице работала такая рыжая медсестра? – спросила я. – Миленькая, миниатюрная. Сестра Мулленс?

Он подставил мне для поцелуя ненамыленную верхнюю часть щеки. Я стояла у зеркала, прислонившись к стене, и наблюдала, как он бреется.

– Вроде нет.

– Ты должен ее помнить. Мейбл Мулленс знали все: миниатюрная, миленькая, с веснушками. Рыжие локоны, блестящие зеленые глазки, которые она вечно строила симпатичным врачам. Наверняка и тебе тоже. Если нет, я буду крайне разочарована.

Его сжатые губы чуть раздвинулись в едва заметной улыбке, и я поняла: он точно знает, о ком я веду речь. Если б я умела льстить и угождать, мой брак был куда счастливее.

– Я встретила ее в одной лавке на Сент-Джеймс-стрит. Она сказала, что уволилась из больницы. Томас, по-моему, она оказалась в затруднительном положении. Попросила меня о помощи.

– Что она тебе наплела?

– Так ты ее помнишь?

– Помню, что слышал о ней. Полагаю, она просила денег.

– Я подумала, мы могли бы проявить милосердие.

– Чапмэн, не вздумай давать ей денег. Этих людей один раз пожалеешь, они так и будут клянчить.

Я улыбнулась, проглотив его покровительственно-снисходительный тон. Что ж, я попыталась помочь. Придется Мулленс самой решать свою проблему. Продолжать разговор на эту тему я не посмела.

Томас шагнул туда, где висел его сюртук, достал что-то из кармана и потянул меня за руку, поставив лицом к зеркалу перед собой. Затем надел мне на шею тяжелое золотое ожерелье и, застегивая его, поцеловал меня чуть ниже уха. Я была готова. Не вздрогнула.

– Все, больше никаких глупых ссор между нами, – произнес он. – Мы с тобой два сапога пара. Считай, что этим я пытаюсь тебя задобрить, если угодно. Надеюсь, тебе нравится. Я даже не стану упрекать тебя за твой выбор личного врача, но, вот честное слово, Сюзанна, только тебе могло прийти в голову обратиться к Шивершеву. Грубый, самомнение выше крыши, а талант сомнительный. Хотя, как это ни парадоксально, могу добавить, что с более высокомерным типом я еще не имел неудовольствия работать. Но если мою дорогую женушку такой врач устраивает, я возражать не стану.

Старательно играя роль хорошей жены, подбирая правильные выражения лица, я не сразу смогла сосредоточиться на ожерелье. На цепочке висел тяжелый кулон в форме золотого сердечка – цельный кусок желтого золота с маленьким круглым зеленым оливином посередине. Массивная подвеска оттягивала шею, будто на меня накинули якорь. Довольно странная вещица. Тем более что я никогда особо не любила ни сердечки, ни бантики. На кулоне я заметила царапины. Мне подумалось, что такое украшение вызвало бы восхищение у женщины более зрелого возраста, которая по достоинству оценила бы и его массивность и качество. Хотя, разумеется, есть более изысканные драгоценности, которые стоят не менее дорого.

Томас обнял меня и привлек к себе на грудь. От него исходил жар.

– Между прочим, он питает слабость к шлюхам, – прошептал мне на ухо мой муж.

Волосы у меня на затылке встали дыбом, и я молилась лишь о том, чтобы Томас не почувствовал, как они щекочут ему губы.

– Что-о? – охнула я. А вдруг моя реакция ему не понравится? Он что – шмякнет меня головой о зеркало?

– Твой доктор Шивершев, – добавил Томас. – Он их коллекционирует – шлюх. Дает им деньги, ну и они, как и полагается шлюхам, снова и снова к нему возвращаются.

– Клянусь, никогда ничего такого не слышала, – сказала я. Потом вспомнила, что видела доктора Шивершева в Чесоточном парке, где он расхаживал между бродягами.

– Скорей всего, хирурги просто сплетничают. А еще говорят, он делает аборты. Разумеется, не приличным дамам. Иначе зачем эти женщины стали бы приходить к нему? Помимо того, конечно, что они приходят за деньгами. Трудно представить, что они находят его привлекательным. Как по-твоему, а, Сюзанна?

– Исключено.

Томас отстранился от меня, и я вздохнула свободнее. Схватив полотенце, он швырнул его на пол, точно так, как свою окровавленную рубашку в ночь убийства Полли Николс. Потом взял меня за плечи и повернул к себе лицом. Непонятно почему, у меня возникла мысль плюнуть ему в глаз.

– Послушай, Чапмэн, я хочу, чтобы ты знала: я думаю о тебе. Всегда. Я люблю тебя. Надеюсь, тебе это нравится.

– Безумно.

19

– Значит, вы говорите, что с последнего приема вас мучают головные боли?

Доктор Шивершев не без труда выдвинул старое кресло из-за стола и поставил его перед моим. Оно скрипело, как кости старика, пока он дергал и тащил его по ковру. Наши колени теперь почти соприкасались, разделенные лишь тонкой полоской пространства, которая, тем не менее, была прочной, как стальной барьер. Холодными пальцами он взял меня за подбородок. По его просьбе я стала открывать и закрывать рот, как рыба.

– Что с вами? – осведомился он.

– Язык прикусила, – ответила я. Язык я не кусала. Мы были как дети в игре на вылет: все остальные игроки выбыли, а мы остались вдвоем и теперь ждали, когда заиграет музыка, чтобы броситься занимать единственный стул. – Где-то пару недель.

– Что пару недель?

– Головные боли. Вы спросили, давно ли меня мучают головные боли.

– Ах, ну да, действительно. В глазах темнеет?

– Нет.

– Посмотрите сюда, пожалуйста, – пожелтевшим от табака пальцем он показал на мочку своего уха.

Меня его уши поразили. В сравнении с ушами Томаса они были огромные. У моего мужа уши были маленькие, аккуратные, приплюснутые, идеальной формы, словно миссис Уиггс их подровняла, отутюжила и аккуратно сложила. У доктора Шивершева, напротив, уши были мясистые и оттопыренные, торчали, как сырые мидии. Как определить характер человека по его ушам? У доктора Шивершева они выпячивались почти под прямым углом. И главное: можно ли доверять человеку с толстыми мочками? Такими вот мыслями я занимала себя, чтобы они не обрели постыдно неприличное содержание, пока пальцы врача ощупывали мою челюсть.

Правда, в этот раз доктор Шивершев выглядел менее усталым и более опрятным: видимо, не так давно брился. Он казался не столь пьяным и был больше похож на врача, что немало успокаивало. Пятен на его рубашке я не заметила. В кабинете было прибрано: на полу не громоздились высокие стопки книг, тянувшиеся вверх, как грибы. Я даже рассмотрела узор на ковре. Пыль с сосудов для хранения препаратов была вытерта, чистые окна сияли на свету. На каждом висели в полной симметрии красиво подвязанные шторы.