Клэр Уитфилд – Падшие люди (страница 29)

– Моей экономке все-таки удалось сюда проникнуть, – объяснил доктор Шивершев.

– А-а. – «А-а», «о-о» – это все, что мне удавалось выдавить из себя на любую его реплику. Лицо врача оставалось бесстрастным, но я подозревала, что жалобы обитательницы Челси, высосанные из пальца от безделья, наводят на него скуку. Наверно, бродяги из Чесоточного парка больше его вдохновляли. Энцефалит или удушающий зоб скорее бы пробудили в нем интерес.

– Ирина перекладывает вещи. Я не против, чтобы она здесь убирала, но после нее я ничего не могу найти. Так что мы с ней играем в кошки-мышки – в шутку, конечно. Однажды я стащил у нее ключ от своего кабинета, а она, проявив изобретательность, просунула под дверь листок бумаги, шляпной булавкой вытолкнула на него из замочной скважины ключ и подтянула к себе. Мне пришлось спросить, как ей это удалось. Видели бы вы, с каким торжеством в лице она мне это объясняла.

– Я познакомилась с вашей экономкой. Очень элегантная дама.

– Она – графиня, по мужу. До того как… В общем, до того. Румынка. Никогда не играйте с ней в карты – до нитки обдерет.

– А я вас видела, – выпалила я, ни дать ни взять шпионка.

– О-о? – Теперь и он стал окать. Взял со стола очки, вытер о рукав стекла. В очках я его никогда не видела.

– В Чесоточном парке… у церкви Христа, в Спитлфилдсе. У большой белой церкви близ больницы. На этой неделе я проходила мимо и увидела вас во дворе, среди… спящих бродяг. Вы методист или член Армии спасения? Мои бабушка с дедушкой были методистами, а потом стали приверженцами Армии спасения. Доктор Шивершев, я… не шпионила за вами. Просто шла мимо и случайно вас увидела.

– И что же вас привело в Уайтчепел, миссис Ланкастер? Не представляю, какие дела могут быть в Спитлфилдсе у дамы из Челси.

– Ходила смотреть места, где были совершены убийства, – ответила я, словно это было и так ясно. Прозвучало ужасно, тем более что тон у меня был взволнованный. Это впечатление еще больше усугубило его безучастное молчание. И все же я сочла себя обязанной дать объяснения, о которых меня не просили. – Знаете, наверно… тех уайтчепелских несчастных – женщин, которых зарезали и изувечили. Наверняка слышали. Весь город гудит про эти убийства. Неужели вы ничего не читали о них?

– Миссис Ланкастер, газет я не читаю. На мой взгляд, они бьются в истерике, даже когда все спокойно. Когда мне попадается на глаза какая-нибудь газета, я сразу чувствую, что меня пытаются настроить против кого-то или чего-то, хотя до этого у меня было неопределенное отношение, это в лучшем случае.

– В общем, по мнению газетчиков, личность убийцы известна. Говорят, он то ли польский еврей, то ли русский. Поляк или русский, не помню… Впрочем, и поляки, и русские слывут людьми неблагонадежными, да? Говорят, это сделал Кожаный Фартук – кажется, так его называют. Настолько гнусный тип, что даже сами евреи изгнали его из своей общины.

– Русские или польские?

– Не могу сказать. А разве это не одна компания?

– Ну, это зависит от того, доверяют ли русские полякам или поляки – русским. Как знать? Может, ни те ни другие доверия не заслуживают.

– Возможно. – Я подозревала, что доктор Шивершев подшучивает надо мной, но, увлеченная ходом собственной мысли, продолжала: – Полиция, охотясь за ним, перевернула вверх дном двести домов. Помните Эмму Смит?

Доктор Шивершев покачал головой, продолжая вытирать стекла очков. На меня он не взглянул.

– Должны помнить. Ее доставили с ужасающими травмами… под юбками. Говорят, что она тоже стала жертвой этого Кожаного Фартука, но побоялась сказать правду, даже когда умирала, истекая кровью. Она ведь наверняка понимала, что часы ее сочтены… Впрочем, может, и нет.

– Миссис Ланкастер, позвольте узнать, почему эти убийства вызывают у вас столь живой интерес? Другие врачи, я слышал, тоже в недоумении, что их жены прямо-таки заворожены этими преступлениями. По-вашему, это нормально?

– А что вас удивляет?

– Преступления чудовищные. Почему дам в особенности экзальтирует эта жуть? Какая-то извращенная романтика.

– По-озво-ольте, доктор Шивершев! Я могу назвать миллион причин нашего интереса к убийствам. Но мужчины, естественно, полагают, что этот интерес может иметь только романтическую природу; и, разумеется, в приложении к ним самим. Ну, конечно, чем нам еще увлекаться? Мы ведь целыми днями грезим о детях и свадебных платьях, а в промежутках пускаем слюни по убийце. Господи боже мой! А любопытство? Стремление выжить? Методы и приемы самозащиты? Или, по-вашему, это все исключительно прерогатива мужчин?

Именно эти тревожные вопросы побудили меня собирать в альбом газетные статьи об убийствах, вести свое собственное расследование. Возможно, пока это пустое занятие, но не исключено, что в какой-то момент оно обретет смысл. Разве не так делаются все научные открытия? Я не сообщила своему врачу, что вняла его совету и веду дневник, однако я еще не закончила свою мысль.

– В юности мы только и слышим: сидите за запертыми дверями, не суйтесь по ночам на улицу. Мы воспитаны на сказках о кровожадных чудовищах, поджидающих нас за каждым поворотом. Однако если женщина осмеливается думать, ищет способы защитить себя, собирая информацию о том самом чудовище, что охотится за ней, общество взирает на нее с омерзением. Какими мужчины хотят видеть женщин, а, доктор? Лично я не знаю.

– Миссис Ланкастер, вы закончили? – спросил он.

– Доктор Шивершев, а вы вообще слышите, что я вам тут вещаю?

– Между прочим, вы были превосходной медсестрой.

– В самом деле? Вы никогда ничего такого не говорили.

– Это подразумевалось само собой, как «спасибо» в испанском языке.

– Как это?

– Я всегда просил, чтобы прислали вас.

– Просили прислать меня? Мне казалось, вы даже имени моего не знаете.

– Я и не знал. Просил, чтобы прислали рослую медсестру.

– Значит, поэтому мне доставались самые тяжелые смены – ночные?

– Да. Дневное время я стараюсь освобождать для приема пациентов своей частной практики, а ночи, бывает, подбрасывают весь спектр человеческих состояний.

– Да уж. Ночи и впрямь были неординарны в своем разнообразии. Что ж, теперь все стало на свои места. А то я думала, что это Матрона меня наказывает.

– Я – иудей. – Доктор Шивершев смотрел на меня сквозь очки, заодно проверяя на свету, чистые ли стекла.

– Что, простите?

– Вы спросили, методист я или приверженец Армии спасения. Я – иудей. Мама моя была иудейка, отец исповедовал русское православие. Но в доме именно мама принимала такие решения, и в религии она знала толк. Снимите, пожалуйста, головной убор. – Он положил очки на стол и небрежным жестом показал на мой капор.

– О, – в очередной раз окнула я, внутри вся корчась и сворачиваясь, как пожираемый огнем лист. Сняла капор и положила его на край его стола. Содрогнулась, почувствовав его ладони на своем затылке. Большими пальцами упираясь в края моего подбородка, остальными он ощупывал шею.

– У вас бывают боли в затылке или в шее? Вас недавно били, вы падали? – осведомился он.

– Нет.

Его пальцы наткнулись на рубец под волосами.

– А это что такое?

– Налетела на комод и головой врезалась в висевшее над ним зеркало. По глупости. Забыла, что оно там стоит.

– Вы испытывали головокружение, когда это случилось?

– Нет-нет. Все дело в моей неуклюжести, – рассмеялась я.

Доктор Шивершев вернулся к столу и сел. Кресло застонало под его тяжестью. Он немного уступал мне в росте. Пожалуй, был даже кряжист, имел широкие плечи и кривые ноги. Наверно, ест как лошадь, подумалось мне, если перед ним ставят пищу, но спокойно голодает, когда предоставлен сам себе. На еврея он похож не был, хотя, с другой стороны, я знала только уайтчепелских евреев, а тех легко можно было отличить по одежде. Своей непродуманной попыткой завязать разговор я его обидела; надо исправлять положение.

– Та книга с золотой надписью на корешке… она на иврите? Я видела подобные в Уайтчепеле. О чем она? – с энтузиазмом начала я, желая доказать ему, что я не националистка.

– Это книга по медицине, миссис Ланкастер. Издана на русском языке.

– «Роберт» вроде бы не очень русское имя. – Да и не еврейское, пожалуй.

– Буква «В» на табличке с моей фамилией означает «Василий», но, учась в пансионе, я, естественно, не хотел, чтобы меня забили там до смерти, и потому взял имя Роберт.

– Почему именно Роберт?

– В честь Роберта Брюса[15]. Не мог заставить себя называться английским именем, вот и обошелся этим. Полагаю, вы догадываетесь, что, кроме вас, меня никто никогда об этом не спрашивал. Вы – первая. Вы всегда такая пытливая?

– Да! Бабушка во мне это терпеть не могла. Ребенком я засыпала ее своими «почему» по любому поводу. Никогда не могла принимать что-то просто на веру. Она говорила, мое любопытство сводит ее с ума.

– Могу себе представить. Вы носите тяжести одной рукой, я прав?

– Бабушка обычно опиралась на меня при ходьбе.

– Вы сознаете, что кособочитесь на одну сторону?

– Да. Из-за того, что она была маленького роста.

– Вы до сих пор ее водите?

– Нет, она умерла, – рассмеялась я, второй раз за время приема продемонстрировав неадекватную реакцию. В карих глазах врача блеснуло недоумение, и я поспешила объяснить: – Это позволило мне стать медсестрой. Будь она еще жива, я до сих пор загнивала бы в Рединге, кособочась на одну сторону и умирая от скуки. Она скончалась от лихорадки. Довольно неожиданно. Болела-то она давно, но доктор считал, что она переживет нас всех. – Так и было, я не преувеличивала.