Клэр Уитфилд – Падшие люди (страница 31)

Мой муж снова переменился: из неприступного брюзги превратился во взбалмошного психопата. А ведь еще только закончилась первая неделя сентября. Домочадцам от того легче не стало: мы и прежде страдали от его капризов, но теперь он и вовсе открылся незнакомой стороной, что внушало тревогу. В нем как будто что-то кипело. Неизменным оставалось одно: всякий раз, когда Томас был вынужден проводить со мной время, им владело нетерпение, словно он торопился поскорее исполнить свой супружеский долг и умчаться к истинной цели своего существования. Куда, к кому, я понятия не имела. Меня мало задевало, что Томас стремится не быть со мной, зато сильно беспокоило, что он без зазрения совести прогуливает работу. Пусть я не знала всех тонкостей, но мне хорошо было известно, как в целом функционируют больницы. Было много молодых, амбициозных и талантливых врачей, которые только и ждали, чтобы им разрешили бесплатно трудиться в таких лечебных учреждениях, как Лондонская больница. Сколь бы благородного происхождения ни был хирург, какие бы связи он ни имел, его частые прогулы никто долго терпеть не станет. Томас постоянно жаловался, что в его частный кабинет записывается мало пациентов, однако даже тем немногим, кто у него лечился, он мог отменить прием в последний момент, сославшись на то, что он не в настроении или что ему необходимо отдохнуть. С наступлением вечера он исчезал из дома, возвращался поздно, запирался на своем чердаке и на следующий день вставал ближе к полудню.

По большей части я сторонилась мужа, но в один прекрасный день он объявил, что намерен купить мне новый гардероб, одеть меня по последней моде: я обязана соответствовать образу своего супруга. Словно я была куклой, игрушкой. Покорно следуя за ним, я исходила ненавистью к себе. Я знала, что в нарядах, которые сама я для себя никогда бы не выбрала, я обнаружу свое подлинное «я» и все мгновенно признают во мне вкрадчивую, раболепствующую шлюху. Мы несколько часов ходили из магазина в магазин, и в одном из них злость, что бурлила в нем, едва не выплеснулась фонтаном наружу. Он измотал продавщицу, требуя, чтобы та приносила для меня платья, шляпы и пальто разных цветов. Я же стояла как изваяние.

– Это ведь все очень дорого, – шепотом заметила я, когда девушка скрылась в глубине лавки. – Хелен в своих письмах…

Я думала, что веду себя осмотрительно, но истеричная улыбка исчезла с лица Томаса, он подступил ко мне, схватил за руку и больно ущипнул. К стыду своему, я вскрикнула.

– Не смей меня позорить, – прошипел он мне на ухо.

Сквозь щель в занавесках я увидела клинышек лица продавщицы. Та покраснела, когда поняла, что я застала ее за подглядыванием, и отпрянула в тень. В ее чертах читалась жалость, мне стоило больших трудов не расплакаться.

С мужем я не спорила, но уже не знала, как угодить ему. Оставалось разве что раствориться. Чтобы выжить, я должна была приспособиться к нему. Если любое мое слово приводит его в ярость, значит, я буду молчать как рыба. Если мои наряды ему не по вкусу, я буду носить то, что одобряет он. Если Томас не хочет проводить со мной время, я буду со смирением переносить свое одиночество. Если он упрекнет меня в том, что вид у меня грустный, я буду тупо улыбаться, как слабоумная. Во время его нерегулярных визитов в мою спальню я буду исполнять каждую его прихоть, ожидая, что он скоро удовлетворит свои позывы и оставит меня в покое. Я понимала, что обманулась в своих надеждах. Дурой была, поверив, что буду счастлива в браке. Но и такой сойдет. Я еще отказывалась признать свое поражение; все еще убеждала себя, что деньги, простор, тепло, комфорт, дом в Челси вполне адекватная замена счастью.

Сразу же после инцидента в магазине Томас снова повеселел, по крайней мере на время. Правда, старался он не для меня – играл на публику, которая, как он всегда воображал, за ним наблюдает.

В пятницу, 7 сентября, он сказал мне, что мы идем смотреть Ричарда Мэнсфилда в новой постановке «Доктор Джекилл и мистер Хайд», которую давали в «Лицеуме», а после поужинаем в «Кафе Руаяль». Я изобразила бурную радость, надеясь, что притворяюсь правдоподобно. В действительности я боялась долго находиться в его обществе. Знала, что мне будет трудно не вызвать его недовольство.

Томас надел свое самое роскошное недавнее приобретение: скроенное из шкур тридцати двух волков темно-синее пальто с меховыми манжетами и воротником. Я, словно безделушка в подарочной упаковке, была втиснута в шелковое розовое платье с отделкой из атласа и кружева, которое было на мне туго затянуто в талии, благодаря множеству неудобных пластинок из китового уса. Его выбрал Томас. Равно как и доломан, что я надела поверх платья. Он представлял собой белоснежную накидку-жакет с широкими рукавами и подкладкой из кремового атласа, имел песцовую оторочку на горловине, манжетах, по нижнему краю и спереди, а также был украшен бархатистым шелком типа «марабу». Более крикливого наряда я сроду не носила. Даже представить не могла, что в моем гардеробе может появиться нечто подобное. Миссис Уиггс чуть в обморок не упала, когда увидела его.

– Бог мой, как это можно содержать в чистоте?! – воскликнула она, подбоченившись. Провожая нас в театр, экономка заметила, что мы похожи на русских.

Спектакль прошел довольно гладко. Актер, исполнявший главную роль, был англичанин. С этой постановкой он вернулся из Америки, где его принимали на ура, так что это было своего рода возвращение домой.

– У них там нет системы классов, потому простолюдину легче сойти за джентльмена, – так Томас выражал свое пренебрежение к достижениям человека из низов. В его понимании успех и чернь были понятия несовместимые.

В «Кафе Руаяль» настроение у Томаса испортилось. О том свидетельствовало множество нюансов в его поведении: односложные ответы, скука в лице, сморщенный нос, подергивание ноги под столом, отчего тот трясся, хотя и не сильно: приборы не звякали и бокалы не звенели. Томас все поглядывал через плечо, словно пытался высмотреть человека, которого он ожидал увидеть.

Я знала, что исполняла свою роль безупречно и он впал в дурное расположение духа не по моей вине. Волосы я уложила так, как он велел; надела ожерелье с безобразной подвеской в форме сердечка, которое давило на грудь, как свинцовый груз. Когда нога Томаса начала подпрыгивать под столом, я готова была закричать, но хранила молчание, хотя подозревала, что он меня специально провоцирует. Я старалась не встречаться с ним взглядом, но заметила, что он любуется своим отражением в зеркале, да еще при этом надувает губы. Мне хотелось рассмеяться, сказать ему, что он тщеславнее любой известной мне женщины, но я не рискнула. А вот за Айлинг бы не заржавело. Она расхохоталась бы ему в лицо и ушла из ресторана. А я не решилась. Не посмела.

Меню было составлено на французском языке. Я испугалась, что закажу что-нибудь не то и поставлю мужа в неловкое положение, о чем шепотом призналась ему. Подумала, что его это, возможно, даже позабавит, рассмешит. Прежний Томас, каким я его знала, когда работала в больнице, какой-нибудь остроумной шуткой избавил бы меня от смущения. Нынешний Томас, закатив глаза, выхватил из моих рук меню, съязвил, что я безграмотная тупица, подписываюсь крестиком, и выбрал за меня блюда. В отместку я заказала еще вина, чем вызвала его недовольство.

– Зачем заказывать хорошее вино, если ты не способна отличить его от ведьминой мочи? – саркастически заметил он, едва официант удалился.

– Бурчишь, как миссис Уиггс, – не выдержала я.

Томас менторским тоном сообщил, что это заведение в чести у писателей, художников и актеров – представителей культурной элиты. Что мы здесь забыли, я затруднялась сказать. Всюду висели зеркала; на стенах и потолке, покрашенных в золотой цвет с оранжевым оттенком, резвились амурчики. Мерцание свечей и нескончаемые отблески окутывали зал желтым сиянием, создавая атмосферу гедонизма. Стулья были обиты красным бархатом. В окружении этой напыщенный безвкусицы чувствуешь себя так, будто ты замурован внутри елочной игрушки. Если честно, по стилю здешний интерьер мало отличался от того, что я видела в Уилтонском мюзик-холле в Ист-Энде. Я была там однажды на акции протеста, прорвалась вместе с группой женщин из числа приверженцев методизма и Армии спасения, разъяренных слухами о том, что актрис, выступающих на тех подмостках, можно нанять за несколько шиллингов. «Кафе Руаяль» имело такое же мишурное вульгарное убранство, только его шлюхи стоили дороже. К ним я причисляла и себя – разряженного пуделя, прикованного к богатому сумасброду цепью, которую я сама надела себе на шею.

Зал полнился звоном бокалов и гомоном голосов, а мы с Томасом сидели в угнетающем молчании. Он все насмехался, что у меня нет подруг, но и его друзей я почти не встречала. Он кичливо сыпал именами, обсуждая то одного, то другого, некоторых выдавая за своих наперсников, но ни один из его так называемых близких друзей дома у нас ни разу не был. На благотворительных мероприятиях и приемах, что мне случалось вместе с ним посещать, он представлял меня гостям, и у меня складывалось впечатление, что его фамильярность приводит их в растерянность. Теперь я склонна думать, что мне это не казалось. Все, с кем он заводил разговор, отвечали ему любезностью, но были смущены, словно очень смутно представляли, с кем они общаются. А я, наблюдая за ним, мысленно морщилась. Томас имел миллион знакомых и ни одного настоящего друга. Чем больше я узнавала его, тем сильнее он меня разочаровывал.