Клэр Твин – Ритм восстания (страница 23)
– И что? Полагаешь, мы с ним похожи?
– Ну что ты сразу! Я совсем не о том! – скуксилась школьница, и Бенни мягко расхохотался.
– Я просто дразню тебя.
Он укусил её за ушко. Нэнси пискнула.
– Так вот… он много зарабатывал… Не знаю, занимается ли он этим и теперь, но как думаешь… может, мне попробовать один раз сделать это?
Губы парня застыли. Он остановился ласкать свою подругу, прищурился в темноте, стараясь разглядеть её черты и своей паузой как бы подчеркивая важность момента. Серьезно ли она говорила или просто бросалась словами в отчаянный час? Бенни отодвинулся и слегка вылез из-под одеяла.
– Ты совсем чокнутая? Ты вздумала торговать наркотой?
– Только раз! – в защиту бросила Нэнси.
– Барыгой решила стать? Молоко на губах не обсохло. Да тебя и не возьмут… Хотя через девчонок дурь легче толкать. Я-то знаю. Сам затаривался у цыпочек, но, знаешь ли, такие долго не живут. Их либо убирают, либо они сами коньки отбрасывают.
Внимательно выслушав того, Нэнси задумчиво прикусила губу. Спустя секунды, растеряв былой пыл, она обиженно толкнула блондина в плечо и отвернулась.
– Ничего подобного… Мой кузен меня в обиду не даст.
– Вы с ним такие дружные?
– Причем здесь это?
– Притом, что в таких делах родственные узы не работают, – жестоко оборвал Бенни и тоже лег спать.
Он сунул руку под подушку и уставился в потолок, не в силах перестать думать об удачной перспективе, что открывала ему Нэнси. Если она в самом деле свяжется с наркотиками, это позволит ему получать процент не только от продаж, но и самих веществ. Поразмыслив об этом, он решил не изменять своим привычкам всегда думать только о своей выгоде и ненавязчиво подтолкнуть подругу к краю обрыва.
– В принципе… это не так уж сложно. Ты могла бы попробовать, крошка, – мягче добавил он, всё ещё глядя в потолок, – а я буду рядом и направлю тебя, если что.
– Правда?
– Я когда-нибудь тебе врал?
– Никогда, – обняла его Нэнси и нежно поцеловала, – оставайся рядом со мной.
– Раз уж ты просишь…
***
Временами Джек испытывал упадок сил. В такие периоды, зачастую возникавшие по причинам внутреннего кризиса, хандры или обыкновенной простуды, он делался замкнутым и грубым. Все, за что бы он не брался, падало из рук. Песни не писались, стихи не сочинялись, а его великий роман, над которым он работал не первый год, откладывался в долгий ящик. Еще на уроке литературы, мистер Бинг, настаивал, что писательство – это дисциплина, долгий и последовательный процесс и что вдохновение, на которое по обыкновению ссылаются авторы, ничто иное, как оправдание их лени. Что ж, Джек был категорически не согласен с этим мнением тогда и не согласен теперь. Будучи автором, который сталкивался с творческим кризисом, забрасывал свои рукописи до «лучшей мысли», он не считал себя ленивым. Гениальные идеи возникают внезапно, в хаосе, а противоположная этому систематичность их убивает.
Помнится, Джека посетила муза в лице Симран, и наш гений сочинил целый альбом, расписал свой дневник стихами, а к роману прибавились абзацы. Этот творческий подъем, к его сожалению, продлился недолго – до двадцать первого октября. Важная дата!.. Но до того Джек убивал часы в клубе битников: они устраивали поэтические вечера, курили, баловались травкой, слушали друг друга, делились философией, которая могла бы неприятно шокировать лишние уши. Дикость некоторых гипотез, взглядом на жизнь, ценностей – это то, что отличало битников от серой массы, но в то же время становилось клеймом. Аморальщина в каждой мысли отталкивала общество, потому битники создавали свое.
Затем он играл с группой в гараже, выступал в пабах, на площадях и парках. Дело шло к записи первого альбома. Но наступило двадцать первое октября. Ничего не предвещало беды, как часто это бывает. Он проснулся, умылся, сбрил щетину, порезав щеку затупившимся станком. Позавтракал тем, что нашлось в маленьком холодильнике. После переезда Бенни, затраты на продукты резко сократились, что позволило ему собрать немного карманных на новые блузы.
Накинув пальто с высоким воротником, он отправился за обновками и проходя мимо журнального киоска, приобрел для себя газету. Не то, что бы ему интересны новости, просто на разворотах можно было найти забавные анекдоты и клетки сканворда. Однако в этот раз его внимание привлекло нечто другое, нечто мрачное и с ног сбивающее.
Джек резко остановился, и парочка шествующая позади едва не врезалась ему в спину. Он сжал газету двумя руками, словно боялся, что ветер сорвет необходимую страницу, впился в текст безумными глазами. Они, стеклянные, придирчиво проходились по каждой напечатанной букве. В некрологе, в левом нижнем углу газеты, изображена фотография мужчины. Высоколобый, с ясными глазами, достаточно молодой и симпатичный. Это был Д. Керуак – любимый писатель и поэт Рокфри; тот, кто вдохновил его на новую жизнь, кто изменил его мышление, благодаря кому он вообще связал свою жизнь с литературой.
– Не может быть! Джек Керуак мертв! – вне себя от ужаса воскликнул парень.
И лишь бродяга, проживавший в мусорном баке, обратил на него свой рассеянный взгляд. Старик, почесав лохматую голову, поравнялся с Джеком и заглянул в страницы газеты. Он был маленького роста и несло от него мочой, однако музыкант, впавший в ступор от трагической новости, как будто не слышал исходившего от бродяги зловония.
– Керуак? – хрипло переспросил старик, с равнодушием глядя на портрет поэта. – Папаня твой?
Этот вздор побудил Джека очнуться от гипноза. Он, бледный и сердитый, бросил удивленный взгляд на бродягу рядом и смотрел так, словно перед ним сам дьявол.
Старика, по-видимому, ничего не смущало, и лениво чавкнув, он произнес:
– Не найдется ли у тебя в кармане пару центов? На водку. Так сказать, помянуть покойного?
Джек побагровел от злости. Он пребывал в страшном состоянии буйства и отчаяния. Не отдавая отчета своим действиям, парень схватил бродягу за шкирку и толкнул обратно в мусорный контейнер.
– Ааа! Сукин ты сын! Ааа! Разбойник! – эти возгласы доносились глухо от того, что старик уткнулся головой в мусор и долго не мог выбраться, потеряв равновесие.
Джек добрался до места, где собирались его товарищи поэты и фурией вбежал в зал, застав тройку других за игрой в шашки.
– Керуак умер! – крикнул он, бросив на чужие колени газету.
Мэри была той, кто читала некролог вслух, а потом сердечно заплакала.
– Я была в него влюблена.
– Надо выпить.
– Обзвоните остальных немедленно! – скомандовал третий.
К полудню пятнадцать человек, одетые в темные одежды, пили пиво и сидели вокруг злосчастной газеты с некрологом. Рядом с ней в стопку лежали одинаковые книги разного издания, цветы и всего по мелочи. Битники, отдавая дань уважения своему идеалу, соорудили мемориал прямо в середине зала. У трибуны выступал Пауль – более-менее успешный автор, чье высокомерие ошибочно принимали за характер. Он читал стихи Керуака.
– Он был моим незримым учителем жизни, – вздохнул Джек.
Он сидел на лестнице и курил, разглядывая с отрешенностью трещины на нижних ступеньках. Солнце изредка освещало его понурое скорбное выражение лица – он не плакал, но был близок к этому. Внезапно ему вспомнились слова бродяги «папаня твой?». В какой-то степени, Джек мог с ним согласиться. Он любил творчество Керуака и его самого как своего наставника, учителя, друга, отца… Ощущение потери сбило с него спесь. Ему больше не казалось, что он хороший автор, а его будущее полно надежд. Как будто со смертью Керуака он лишился своего таланта и страсти. Сама мысль писать и сочинять приводила его в глубокое уныние. Это как, если бы абсолютно здоровому человеку сообщили о неизлечимой болезни. И что эта новость, тогда, – для него полный абсурд, – это в первую секунду, а во вторую – мысль о неизбежном усваивается мозгом; и полным абсурдом кажется уже не мысль, а все то, в чем когда-либо была уверенность. Вы и вообразить себе не можете, как легко потерять её… Джек будто бы опустился на морскую глубину, коснулся пятками горных пород и минералов. Сперва ему хорошо, а потом невыносимо холодно. Чувство, способное свести человека с ума.
Между тем, пока Рокфри все сильнее замыкался в себе, на сухой бордюр ссыпались рыжие пожухлые листья. Он проследил взглядом до крона, оттуда ввысь.
– Последняя затяжка в твою честь, братец, – поднес сигарету к небу.
– Какой он тебе братец? – донесся хриплый голос позади. Мэри плюхнулась рядом с ним и спрятала руки в карманы теплого черного кардигана. Помолчав, она отобрала у Джека сигарету и глубоко затянулась; когда от соломинки оставался один бычок, она от него легко избавилась: прицелившись в мусорный бак, Мэри бросила окурок, только он не долетел до нужной цели. – Чёрт. Промазала. Ты как, Джек-и?
– В полном.
– Вижу-вижу. Сегодня нам всем грустно, так что не перетягивай все одеяло на себя… или как там говорилось?
– Вы любили его не так, как я.
– Не поспоришь. Ты говорил о нём, как китаец о Будде. Вот честное слово, никогда не понимала этой твоей преданности, Джек-и… Сколько тебя знаю, ты никогда не рассказывал как познакомился с его творчеством, – выдержала паузу Мэри, полагая, что тот примется за откровение, однако Джек решительно молчал, и тогда она продолжила с меньшим энтузиазмом: – его время вышло… Видимо, он был готов к переходу в следующую жизнь. Надо смириться с его смертью, знаешь? Для нас – это конец, для него – очередное начало. Однажды мы всем умрем, малыш. И никого на земле не останется.