Клэр Твин – Ритм восстания (страница 22)
«Старушка ты моя, старушка», – сетовал в такие моменты мистер Ган и грустно качал головой.
Об исчезновении денег в доме никому, кроме самой Нэнси, известно не было до тех пор, пока бабушке не стало плохо с сердцем. В госпитале стало ясно, что её сразил микроинфаркт; впредь требовалось долгое восстановление и надлежащий уход, на которые требовались средства. В тот же вечер мистер Ган полез в свой гардероб и достал, к своему потрясению, пустую банку. Ныне же она была забита мятыми купюрами и мелочью. До чего же исказилось в паническом ужасе сухое уставшее лицо, губы сомкнулись, как будто в немом протесте, мол, нет! Не верим, этому должно быть разумное объяснение! Где мои деньги?
Мистер Ган обреченно повертел в руке банку, наблюдая как блеск надежды обращается в пустое ничто. Он сел на край металлической кровати, под его весом прогнулся матрас, и провел тыльной стороной грубой ладони по взмокшему лбу. Прошли минуты прежде, чем он набрался сил позвать дочь.
– Нэнси! Поди сюда!
Нэнси неохотно прибежала и резко затормозила у порога родительской спальни. Одетая в вельветовые брюки-клеш и теплый свитер, она сразу заметила знакомую баночку, из которой бывало и раньше вытаскивала пару бумажек на девичьи нужды. Будучи догадливой, Нэнси, дабы отвести от себя подозрения, быстро отчиталась:
– Я собрала сумку в больницу. Положила всё самое необходимое, – понапрасну она старалась отвлечь разговорами рассерженного отца.
Мистер Ган человек мягкий, но до той поры, пока его уважают и слушаются. Бог наградил его терпением и человеколюбием, сделал его понимающим. И лишь изредка в нём просыпался беспощадный зверь.
– Что это? – потряс пустой банкой мистер Ган.
– Не знаю.
– Не знаешь? А ну не ври мне! – рявкнул тот, и Нэнси пугливо ахнула.
– Честное слово, не знаю!
– Здесь были деньги. Теперь их здесь нет. Дороти про них не знала, значит, их взяла ты!
– Нет, не брала… я не брала деньги!
Круто поднявшись с постели, мистер Ган бросил банку на подушку и больно схватил дочь под локоть.
– Что ты с ними сделала?! На какую ерунду пустила? Как мне теперь за больничные счета расплачиваться?! На какие деньги приобрести лекарства?! А если она не встанет на ноги, то чем мне платить сиделке?! Или, может быть, ты посмотришь за бабушкой, а?! Ну не молчи ты, дура! – он тряс её безжалостно, как шторм бы тряс воздушные линии электропередач.
Страшная интонация, сопровождающая сильной тряской, давила на Нэнси титанической силой: в конце концов она разрыдалась и испугалась, не думая перечить отцу. Его душевное состояние, которое он держал всю напряженную неделю под мнимым контролем, вдруг нарушилось. Мистер Ган кричал и безумствовал; очи его, припухшие от бессонных ночей, налились кровью, а потом и слезами. Он более не кричал, а как будто скрипел – дыхание в зобу, видно, спёрло. Его можно было только пожалеть, однако редко судьба к подобным ему жалостлива. Она жестока, разумеется, в назидание остальным.
Нэнси, вытаращив мокрые глазёнки, наблюдала за отцом со смесью страха и раскаяния. Кажется, лишь сейчас ей стало ясно в каком бедственном положении они оказались. Без Дороти дом зачахнет, прежний порядок нарушится, не станет уюта и очага. А на восстановление здоровья нужно уйму денег, терпения и сил, притом ничего из этого у них не имелось.
Схватившись за голову, Нэнси почувствовала как дрожали её колени. Она вновь громко расплакалась и признала свою вину.
– Я верну их, обещаю!
– Дал бог дуру! – отступил мистер Ган и погладил свою макушку. Он так делал всякий раз, чтобы успокоить нервы.
– Они мне срочно понадобились…
– Нэнси, ах, Нэнси! На что ты их потратила?
– Я… я не могу сказать. Это личное. Но я всё верну. Мне только нужно время.
– Ты думаешь, я возьму с тебя деньги? Нэнси, насколько ты глупа? Впрочем, чего я спрашиваю? Очевидно же, что настолько, насколько и бессовестна, – стальные нотки мелькнули в интонации отца.
Руки он сжал в кулаки, подавляя желание нанести дочери пощечину. Нэнси всхлипнула и задрожала ртом.
– Меня не будет дома сутки. Поеду работать, а оттуда в больницу. Надеюсь, ты в состоянии приготовить себе ужин и хотя бы один раз навестить бабушку?
Они не глядели друг другу в глаза. Одной было стыдно это делать, а второй пребывал в страшном разочаровании. Нэнси не являлась образцовой дочерью, тем не менее мистер Ган не позволял себе допустить и мысли, что его дочь – воровка.
Этим же вечером, после ужина, Нэнси дозвонилась до Бенни. Ей понадобилось девять попыток прежде, чем он снял трубку. Очевидно, заканчивалось действие наркотиков и он, опустошив желудок, лениво поднял трубку.
– Я чертовски облажалась, – расплакалась брюнетка и подобрала под себя ноги.
Свет горел в одной лишь гостиной, телевизор пребывал в выключенном состоянии. Вокруг лампочки, что отдавала желтизной, безрассудно кружилась жирная муха.
– Крошка, ты плачешь? – туго соображал Бенни и не скрывал этого.
Его голос раздавался с паузами и отдышкой.
– Мне нужны деньги.
– Деньги… – произносил тот так, словно не знал значения слов, а потом опомнился. – Деньги! Сколько?
– Много. Ни у тебя, ни у меня таких нет.
– Тогда зачем ты говоришь мне об этом?
– Затем, что я в беде, а ты мой парень! – раздосадовано фыркнула Нэнси.
Ей не нравилось, когда Бенни не понимал очевидных вещей. Впрочем, так оно и есть – что ему понимать, если в его понимании всё в точности наоборот.
– Ах, ну да…
– Приезжай ко мне. Ты приедешь? Я совсем одна.
– Нет, крошка, нельзя.
– Ты всегда так отвечаешь! Не убьют же тебя эти твои… – она оборвала себя на полуслове, будто растеряв всякие силы говорить. Ей показалось, что спорить бессмысленно.
Бенни не приедет по одной её просьбе. Она бы хотела уткнуться ему в грудь и крепко-крепко обнять, чтобы забыться. Забавно, что одни находят утешения в любимых, когда как эти самые любимые тешатся в своих же слабостях.
– Я никого не боюсь! – зарычал в трубку блондин, приняв чужую реплику за претензию.
– В таком случае приезжай!
– Ради бога, крошка…
– Ты не любишь меня! Не любишь! Не любишь!
– Нэнси, заткнись, пожалуйста! Крошка…
– Не любишь! – она вновь пролила свежие слезы, что разбились на бедре её ладони.
Девушка жалобно завыла и не понимала почему так холодно внутри. Невольно в девичьей памяти всплыли слова Джека. Стало быть, говорил он правду. Она как будто поняла, приняла, пропустила через себя эту мысль и была готова оборвать связывающие их с Бенни нити, но вдруг тот сказал решительным образом:
– Ладно! Еду! – и бросил трубку.
Нэнси радостно подпрыгнула на месте и с легкостью отпустив возникшие подозрения. Иллюзии ей нравились куда больше очевидной правды. Любовь сложная наука, и её либо понимают, либо создают видимость полной отдачи чувств. Нэнси было приятно, что рядом с ней столь приятный на внешность человек, талантливый музыкант. Плохой характер придал перчинки в их динамичные отношения; она чувствовала себя зрелой в его объятиях, разница в возрасте, пусть и не столь значительная, будоражила её женское воображение, построенное на готических романах о неравных браках. В общем, Нэнси любой ценой желала удержать рядом Бенни, поскольку он идеально подходил под её предпочтения.
Вскоре блондин приехал.
Любовью они занимались сперва в гостиной, потом в её комнате, там и уснули. Был девятый час, когда их тяжелые веки сомкнулись после страстных прикосновений. Увы для обоих, сон оказался беспокойным и поверхностным то ли от того, что было забыто открытое окно, пропускавшее холодный сквозняк, то ли от неудобной позы, в которой они уснули.
Часы показывали три ночи, они ласкали друг друга и шептали глупости, свойственные для парочек; ворковали точно амуры. Нэнси находила в нём покой, а он этим пользовался и редко что давал взамен – да ему и нечего было дать – только лишь горячие поцелуи.
– Моя бабушка в больнице… – рассказывала шепотом Нэнси, пока блондин потирал её щеку большим пальцем.
По вине ночного мрака она смутно могла рассмотреть его лицо.
– Тебе поэтому нужны деньги?
– Да. Очень нужны.
– У меня их нет.
– А если бы и были, ты бы мне помог?
– Как два пальца об асфальт, – усмехнулся Бенни и полез целоваться, лишь бы покончить с неприятной для него темой разговора.
– Мой кузен… он… дай мне договорить, – тяжело дыша, пыталась уйти от назойливых прикосновений Нэнси, но её не слушались.
Музыкант окольцевал тонкую талию, притянул к себе ближе и осыпал короткими поцелуями нежную молодую кожу от уха до ключицы. Скользкий язык, оставляя мокрые дорожки, умело затрагивал нужные точки, заставляя девушку рядом с собой дрожать и издать тихие вздохи.
– …Мой кузен сидел в тюрьме и полгода назад вышел… Он торговал марихуаной.