Клэр Твин – Ритм восстания (страница 10)

Один из них, одетый в джемпер, не сводил глаз с Нэнси, а она, в свою очередь, строила глазки ему. В голове коварной девушки, не обделенной мужским вниманием, давно сформировалась идея, и в этот же миг, краем уха слушая подруга, она достала из сумки ручку и начеркала на салфетке послание. Сложив бумажку, смуглянка извинилась и отпросилась в уборную, ловко подбросив записку парнишке в карман. Прочитав содержимое в ней, он тотчас последовал за Нэнси.

– Так что насчет парней? – закатив глаза на выходки брюнетки, Джоди с интересом уставилась на Киви.

– Я про музыкантов. Они работают по хорошо продуманной схеме. Это как в шахматах: нужна стратегия, чтобы поставить мат королю, то есть обокрасть людей. Пешка у них – тот мальчик. Блондин, очевидно, ладья. Слон – балда в шортах. Конь – рыжий. А ферзь, однозначно, это тот мерзавец с сигаретой.

– Так, – протянула с предосторожностью Джо и отобрала у Симран труды Капабланки, – на сегодня хватит тебе шахмат. Кажется, ты помешалась на них. На музыкантах, я имею в виду.

– Возможно. Но это так нечестно! Они ушли безнаказанными.

– Забудь. Им вернется бумерангом. Моя тетя говорит, что, если не бог, так ублюдка накажет карма.

– Интересно, кого она имела в виду? – риторически прозвучала реплика Киви и она подняла взор на нетронутый стакан с колой, принадлежавший Нэнси. – А где?..

Не давая подруге договорить, Джо, издав нервный смешок, ответила:

– С парнем в туалете обжимается.

– Ах! – покраснела девушка и понимающе кивнула.

Стало очевидно, что из подружек Симран была единственной, кто хранил целомудрие. В какой-то момент её стало это нервировать. Не то, чтобы ей хотелось заниматься любовью или если бы её привлекал кто-то определенный, однако, слушая рассказы девочек о поцелуях и других ласках, она невольно задумывалась пережить тоже самое. Каково это, когда грубые мужские руки касаются твоих бедер, а губы пробуют твои на вкус? Что значит прижиматься к груди и слушать биение чужого сердца? Насколько приятны поцелуи в шею… когда уста и скользкий язычок касается нежной груди?

Однажды, прокручивая эти картинки в голове, Симран подошла к зеркалу и разделась, оставив на себе только нижнее белье. Она пристально всматривалась в свое отражение, трогала плечи, бёдра, пытаясь обхватить их одной рукой. Проводила пальцами по маленьким аккуратным грудям и придирчиво разглядывала свои ягодицы. Не так давно Нэнси подшутила над Мэйсоном о ногах Симран, назвав их красивыми. Так ли это? И почему так важно иметь красивые ноги? Достаточно ли они у неё стройные и худые? Должны ли они быть худыми? Симран не могла избавиться от этих терзавших неопытный ум вопросов. Она хотела нравиться парням, но боялась показаться легкомысленной, ведь мужчины взяли в моду полагать, что брошенная им женщиной улыбка вежливости скрывает под собой нечто большее, чем обыкновенная любезность. При этом, Симран хотелось испытать тепло от мужского тела, но не запятнать репутацию, о которой столь печется её мать.

И теперь, дожидаясь Нэнси за столиком с нетронутой колой, она нервно кусала губу, вновь и вновь предаваясь сомнениям. Наверное, Джоди права, и Мэйсон Картер скоро переключится на другую девушку, более легкую, потому что Симран не уверена чего желала. Простая душа, наша Симран – она, как и многие девочки её возраста, искала настоящую любовь, но боялась идти к ней навстречу.

Между тем, позволяя прижать себя к настенным плитам, Нэнси отдавала себя страсти. Без смущения, наслаждаясь каждым мгновением, каждым пламенным поцелуем и покалыванием тела, девушка крепко обнимала незнакомца за массивные плечи и двигалась в такт его движениям, разгоняя пожар, охвативший весь их стан, по артериям и венам. Длинная юбка, что в данный момент не соответствовала манерам своей хозяйки, наспех задрана до живота. Парень придержал её под бедра такой цепкой хваткой, что оставлял следы и, прижимая к холодной поверхности, увеличил темп глубоких толчков. Они дышали шумно, издавая тихие стоны и грязные ругательства, которые, должно быть, подбадривали их, воодушевляя на большую страстность. Влюбленные общаются через поцелуи, однако здесь они не выражали ничего, кроме потребности и животного желания. Это дикость. Минутная слабость, дававшая кратковременное наслаждение. Ныряя в него с головой, парень толкнулся сильнее, и Нэнси, запыхав, издала одобрительный вздох.

Занятие любовью в сортирах стало шаблонным развлечением. Никого не пугало, что их могли поймать. Казалось, даже наоборот, у молодежи подобный резон вызывал небывалый азарт. Они мыслили так: если мне хочется сделать это в туалете, почему я не могу потакать своим желаниям? Здесь и сейчас.

Судя по всему, Нэнси считала так же.

Покинув уборную, она на ходу поправила лохматую прическу и, схватив со стула сумку, небрежно бросила:

– Идём?

Симран и Джоди переглянулись, но все-таки последовали за подругой, которая, оказавшись на улице, закурила. Было в этом нечто отвратительно пошлое. И то, с какой высокомерностью она держала сигарету, какую позу приняла и какой мятой стала её юбка. От неё пахло сигаретами, потом и мускусом. Именно такой запах исходит от женщин из публичных домов.

– А ты не боишься? – Киви, держась поодаль, щурясь смотрела в спину утомленной брюнетки.

– Чего?

– Забеременеть.

Нэнси медленно обернулась и, снисходительно нахмурив брови, разразилась смехом.

***

По другую сторону Бруклинского моста, как известно читателю, находился артистичный, пульсирующий жизнью и амбициями Манхэттен, застроенный, можно сказать, вдоль и поперек небоскребами, что в ночù своим ослепительным блеском затмевали звездное сияние. Каждая улица имела свою историю, а здешние люди донельзя суетливы. Одни знают Манхэттен по знаменитому Таймс-скверу, что богат ресторанами, отелями, винтажными кинотеатрами или музеями. Скольких знаменитостей видели эти земли. Сколько музыки слышали эти здания. Какое разнообразие разыгрывающих аппетит ароматов итальянской кухни разносил ветер.

Все же, атмосфера у Бруклина и Манхеттена совершенно разная. Однако не стоит обманываться и позволять напускному блеску отвести ваш взор от истины. Весь мир – это театр; страны в нем – это сцена, а на сцене принято носить маски. У Манхэттена их несколько. Стянув её, мы позабудем про красочный живой Таймс-Сквер, психоделический рок, звучащий из ночных клубов, про рестораны и праздность Бродвея. Мы последуем немного северо-восточнее, а именно – в Гарлем, – очередной и, справедливо признать, совершенно гнусный, бедный, грязный район Манхэттена.

Здесь, в этом гнойнике, проживали в основном цветные и эмигранты из Италии, которых называли «ньюриканцами». От того, что жизнь у местных несладка, Гарлем полон жестокости и насилия. Полиции нет дела какой по счету «негр» или «латинос», как ласково кличут их американцы, погибнет в перестрелке или в хладнокровной мести. Говоря проще, Гарлем – это крохотная Сицилия в сердце Нью-Йорка, и закон здесь, подобно Чикаго, действовал один – закон ночи. Не повезло тому, кто здесь родился, ведь удел их – умирать. Это обратная сторона медали, позорная часть Манхэттена, о которой не всем известно. Но мы просто вынуждены обратить сюда свой взор, поскольку в одной из квартир, с обшарпанными стенами и дырами размером с пенни, от периодических перестрелок между бандами, проживал Джек.

В то время, в период Холодной войны, начавшейся в 1947 году, американское общество охватила бункерская истерия. Люди опасались ядерной войны и массово строили подземные убежища. Они встречались и под таунхаусами. Чтобы попасть туда, было необходимо завернуть под лестницу, расположенную, по обыкновению, справа от крыльца. Спустившись вниз, в коридор, где иногда копился мусор, вновь завернуть направо и войти в дверь, за которой открывалось достаточно просторное помещение с отдельными комнатами. Сыро, темновато и относительно безопасно. Но Гарлем считался до того помойным местом, иначе его ещё называли пупом Дьявола, что цены на квартиры составляли гроши, а убежища под ним сдавались практически задарма.

Дабы не переплачивать лишние центы и сэкономить, Джек снял жилье не в апартаментах таунхауса, а в одном из бомбоубежищ. Что ещё нужно бедному музыканту? Укромное местечко, вдали от всеобщего хаоса, гитара под боком и правильная литература. Для Джека, которого фанаты знают по псевдониму Рокфри, та самая правильная литература имела огромное значение. Он был фанатом своего тезки Джека, то есть Джека Керуака, чье творение сыграло не последнюю роль в судьбе бродячего музыканта. Будучи школьником, Рокфри познакомился с творением мистера Керуака «В дороге» и переосмыслил для себя всё, что только смог усвоить к восемнадцати годам юношеский мозг. Он внезапно захотел изменить свою жизнь, а мир, решил Джек, меняется и без его помощи; ему оставалась только найти свое место в этом буйственом открытом океане времени.

Вспоминать о своем прошлом музыканту не нравилось, а пуще того он ненавидел, когда ему лезли в душу. Очевидно, по этой причине Рокфри мало разговаривал.

Будни нашего героя проходили в одном порядке или точнее в полном беспорядке: Джек, будучи человеком творчества, тратил часы на сочинение песен или на смысл своего существования – написание книги. Давалось ему это непросто. Стены его дома постоянные зрители его гнева и досады, когда слова не хотят строиться в предложения, а предложения в абзацы. Зачастую он засыпает прямо за письменным столом в куче скомканных бумажек. Вопреки ожиданиям, Рокфри не романтик, хотя он мечтает о другом мире с правильными, на его взгляд, устоями.