Клэр Макинтош – Заложница (страница 38)

– Пассажир Уильямс, посадка на рейс закончилась, самолет готов к взлету. Последнее предупреждение, пассажир Уильямс.

Будет даже веселее? Кого я пытался обмануть? Год назад несколько кружек пива под кебаб с приятелями казались мне великолепно проведенным вечером, но теперь я был по уши влюблен. Да что там Рим, я бы неделю ждал, чтобы провести вечер с Майной в каком-нибудь захудалом Скегнессе.

– Адам Холбрук! – На сей раз не по громкоговорителю, а крик из-за стойки.

Я вскочил так быстро, что споткнулся о дорожную сумку, уронив телефон и журнал, который купил, чтобы почитать в полете. Регистратор засмеялся:

– Хотел сказать, что вам повезло, но теперь не совсем в этом уверен.

– Так я лечу?

– Да.

Я поднялся на борт, ощутив на себе двести ненавидящих взглядов пассажиров, принявших меня за тормозного идиота Уильямса, а потом широко улыбался Майне, которая инструктировала меня о мерах безопасности в полете. Однажды она уже проводила со мной подобный инструктаж, стоя надо мной обнаженной на кровати, с бокалом шампанского в руке. Отверстия для аварийного ввода и вывода расположены здесь, здесь и вот здесь…

Это были наши лучшие выходные. Выходные, которые пролетают очень быстро, но создается впечатление, будто они длятся целую вечность, когда постоянно смеешься и болтаешь. Казалось, наши отношения складывались именно так.

Куда они канули?

Это ты их разрушил. А теперь можешь вообще никогда ее не увидеть.

Жаль, я не знаю, что происходит сейчас с Майной. Проклинаю радио за отсутствие свежих новостей. Почему об этом никто не говорит? Как станция «Райс-ФМ» может гонять рождественские песенки, перемежаемые рекламой «Маркса и Спенсера», когда сотни людей, наверное…

Нет! Они не погибли. Майна жива.

Я пытаюсь представить ее, стараюсь выбросить из головы леденящий ужас и думать о чем-то обнадеживающем, но у меня перед глазами возникают лишь сцены из фильмов-катастроф. Оружие. Бомбы. Взрывающиеся самолеты, обломки которых камнем падают вниз, на огромной скорости врезаясь в здания.

Я крепко зажмуриваюсь, но жуткие кадры не исчезают, и вместе с ними растет моя уверенность в том, что во всем виноват лишь я один. Если бы я не залез в долги и не врал Майне, она бы по-прежнему любила меня. А если бы любила, то не полетела бы этим рейсом.

Я не намеревался совать нос в ее дела. Майна встретила нас в парке, чтобы забрать Софию домой, и я уговорил ее всем вместе съесть по мороженому. Она сидела на краешке стула, посматривала на часы и спрашивала дочь, доела ли она мороженое. Модель поведения всегда была одинаковой: для меня – потянуть время, для Майны – с нетерпением ждать, как бы поскорее уйти. Если бы мы могли провести вместе целый день! Однако Майна об этом даже не задумывалась.

– Мне нужно свободное пространство, – часто повторяла она.

– А как насчет сходить куда-нибудь через месяц? – предложил я при нашей последней встрече. – Когда София будет в школе? Например, пойдем в дендрариум, уже начнет желтеть листва. Тебе там очень нравилось.

Мне показалось, будто я заметил во взгляде Майны сожаление, когда она отказалась, но, наверное, я выдавал желаемое за действительное.

– Или на Рождество, – не унимался я. – Знаю, что до него еще несколько месяцев, но у нас скоро начнут составлять графики дежурств. Я выкрою время за неделю до праздника, и мы сможем походить по рынкам. Купим Софии что-нибудь миленькое.

Я рассчитывал, что она согласится, но Майна лишь ответила: «Я подумаю» – и резко оборвала разговор.

Как только София положила ложечку на стол, Майна схватила счет и побежала его оплачивать. На столе зажужжал ее телефон, и я машинально потянулся за ним, столь же автоматически, как мои пальцы пролистывают букмекерские сайты на собственном смартфоне. Я взглянул на дисплей. Там было сообщение от какого-то Райана:

«Обмен согласован с сектором комплектования экипажей. Ты летишь сиднейским рейсом. По-прежнему думаю, что я выиграл гораздо больше!»

Я не то чтобы не понял смысла, более того, сообщение не отложилось у меня в голове как нечто важное. Вот только когда мы уже уходили, Майна произнесла:

– Да, насчет рождественских базаров. Не напрягайся, чтобы выкроить неделю. Меня поставили на рейс в Сидней. Меня не будет все это время.

И тут сообщение Райана внезапно обрело смысл.

Когда они с Софией уходили, я чувствовал себя раздавленным. Меня ненавидят так, что гораздо лучше находиться за пятнадцать тысяч километров от меня… Я во всем виноват, и я это знал.

Теперь я думаю о Майне, которая всецело во власти угонщиков, и отматываю вину назад. Ворочаюсь на каменном полу, пытаясь вернуть чувствительность ногам, не потревожив дочь, уснувшую у меня на коленях. Она приникла к моей груди, но во сне голова склонилась набок, а поскольку я не мог придержать ее руками, пришлось выставить вперед плечо, чтобы она не упала. Сначала это было неловко, затем неудобно, а теперь сделалось почти невыносимым. Однако сейчас Софии лучше всего спать, пока я пытаюсь сообразить, что делать дальше и какова во всем случившемся степень моей вины. Уверен, если бы я так не растерялся и не переживал оттого, что меня вышвырнули из дома, я бы никогда не проиграл в столкновении с кем-то вроде Бекки.

Мне надо было с самого начала рассказать Майне всю правду, вот только это по большому счету и враньем-то не было. Покупка одного моментального билета теоретически может считаться азартной игрой, но никто ее так не называет, если это не перерастает в проблему, а она и не была проблемой, пока не превратилась в игровую зависимость. Но к тому времени я был слишком издерган, буквально сгорал от стыда, и мне отчаянно хотелось расплатиться с долгами, прежде чем Майна что-нибудь заметит.

Со стены за воротник рубашки начинает капать вода, и я вздрагиваю. София ворочается, я замираю, но уже слишком поздно. Она просыпается.

– Мамочка! – И снова, уже громче: – Мамочка!

– Тихо, с тобой папа.

– Мамочка!

Я осторожно покачиваю ее из стороны в сторону, и мое плечо буквально воет от боли. Дочь принимается плакать:

– Мне здесь не нравится. Хочу к мамочке. Мамочка!

– А как насчет рассказ послушать?

– Нет, хочу к мамочке!

София напрягается всем телом, и ее ноги колотят меня по голеням.

– В большой зеленой комнате был телефон.

– Мамочка. – Уже тише.

– И воздушный шарик красный. Две картины на стене… – заканчиваю я строку с вопросительной интонацией.

– С коровой, прыгающей через луну, – шепчет дочь. Она больше не колотит меня ногами.

– А еще с…

– С тремя медвежатами, на стульях развалившимися.

Как же я возненавидел книгу «Баю-баюшки, луна». Однажды я ее стащил и засунул под ковер в комнате Софии. Твердил себе, что для дочери будет хорошо почитать на ночь что-нибудь другое, положить конец этой нелепой зависимости от ежедневного однообразного повторения. Книга эта – не такая уж хорошая, есть гораздо интереснее. Я приобрел в магазине «Уотерстоунс» целую стопку книг, искупив свою вину сказками «Груффало» и «Верхом на помеле». Заказал экземпляр «Маленького принца» в оригинале, намекнув Майне, что Софии может понравиться слушать аллегорическую повесть-сказку по-французски.

– Твоя мама разговаривала с тобой по-арабски, когда ты была маленькой?

– Когда очень сердилась, – улыбнулась Майна.

– Мы могли бы разыскать для Софии народные алжирские сказки.

– А ей нравится «Баю-баюшки, луна».

– Но она ведь каждый вечер ее слушает!

Меня раздражало не только повторение изо дня в день. Главное – то, что София хотела, чтобы «Баю-баюшки» ей читала только Майна. Когда Майна декламировала «Баю-баюшки, луна», дочь выступала вместе с ней. Показывала на картины и прижимала палец к губам, когда бабушка шептала «тс-с». Я всегда был никуда не годным вторым номером, запасным игроком проигрывавшей команды.

– Баю-баю, звезды, баю-баю, воздух, баю-баю, шорохи изо всех углов, – заканчивал я, а София садилась на кровати и спрашивала: – А когда вернется мама?

– Она тебе это говорит не затем, чтобы уязвить, – объясняла Майна, но легче от этого мне не становилось.

– Баю-баю, шорохи изо всех углов, – говорю я теперь.

Дочь прижимается затылком к моему подбородку.

– Спасибо, папа.

– Не за что, конфетка.

– Мне очень холодно.

Я чувствую тепло прижавшегося к моей груди ее тела, но когда прикасаюсь губами ко лбу Софии, он ледяной.

– Давай-ка вставай. Займемся зарядкой.

София поднимается, и я едва не вскрикиваю от боли и облегчения, когда можно расслабить плечи и подтянуть ноги к туловищу.

– Помнишь, как делать прыжок «звезда»? – Она кивает. – Тогда двадцать раз. Один, два, три!

Пока дочь поочередно разводит и сводит ноги, а руками машет вверх-вниз, я шевелюсь, насколько это позволяют наручники, руки и ноги начинает покалывать, когда восстанавливается кровообращение. София заканчивает прыжки, задыхаясь и смеясь.

– А теперь бег на месте. Давай!

Я заставляю ее двигаться, зная, что скоро она устанет и проголодается, однако это лучше, чем если у нее наступит переохлаждение. София протестует, когда я говорю, что уже хватит, но если она вспотеет, а потом остынет, то станет еще хуже.