Клэр Макинтош – Заложница (страница 24)

Может, его распечатали с веб-сайта школы? Пытаюсь вспомнить, подписывала ли я разрешение на размещение, и вообще как выглядит сам веб-сайт. Однако на переднем плане заметна какая-то размытость, так что вряд ли фото можно использовать как информационный материал.

Нет, это не размытость. Отражение. Кто-то фотографировал через оконное стекло. Я провожу пальцем по изображению дочери: по лицу, по кудряшкам на лбу, по косичкам, стягивающим кудряшки в две ровных линии у нее на плечах, и от ужаса кровь стынет у меня в жилах.

Один бантик красный, другой – синий.

Фотографию сделали сегодня утром.

Внезапно самолет кренится влево. Бутылочка с водой катится из одного конца стола в другой, на мгновение замирает и катится обратно. В салоне пассажиры держат бокалы прямо перед собой, стараясь их не опрокинуть, когда самолет клюет носом вперед. Очередной сильный толчок резко бросает в сторону возвращающуюся из туалета Элис Даванти. Она вцепляется в спинку ближайшего кресла, потом хватается за спинки других сидений, чтобы благополучно добраться до своего места. Я связываюсь с пилотами.

– Все нормально? Нас тут сильно болтает.

Пока я говорю, зажигается табло: «Пристегнуть ремни», после чего Кармела и Эрик идут по проходам, проверяя, все ли пассажиры пристегнуты.

– Извини, – отзывается Майк. – Боковой ветер. Пришлось повернуть, чтобы снова лечь на курс. Еще несколько минут придется потерпеть.

Бутылочка с водой, катавшаяся туда-сюда по столу, наконец падает мне под ноги, и я слышу, как Франческа командует в стерео, по внутренней и громкой связи:

– Бортпроводники, займите свои места!

Мы пристегиваемся, и я смотрю в иллюминатор на вроде бы безмятежное ночное небо. Еще шесть-семь часов, прежде чем покажется Австралия, а я уже за семь с половиной тысяч километров от дома. Я так скучаю по Софии, что у меня начинает болеть в груди; любовь и чувство вины крепко переплелись, и разделить их невозможно. Не надо мне было от нее уезжать. И вообще, я не должна здесь находиться.

Я крепко зажмуриваюсь и молча твержу бессмысленные обещания. Пусть никто не пострадает, и я больше ее не оставлю, не стану летать… У меня вдруг возникает абсурдная мысль, будто кто-то знает о случившемся в летной школе: я уцелела, когда должна была погибнуть. Я обманула судьбу.

– Это просто турбулентные потоки, – слышу я голос Эрика с соседнего откидного сиденья. Я отрываю руки от колен. Он думает, что я испугалась, что мы разобьемся, однако меня пугает нечто более страшное, чем авиакатастрофа.

Зачем Кирквуду фотография Софии?

Может ли он быть связан с ее биологической, кровной семьей? Несколько лет назад мы столкнулись в детском центре с ее биологической бабкой, и я до сих пор помню охвативший меня страх, когда я увидела, как она глядела на Софию. Хочет ли родня Софии забрать ее обратно? За пять лет они ни разу не попытались вступить с нами в контакт.

Я не могу избавиться от мысли, что это наказание, некая карма, за все то время, когда я стонала от поведения дочери, сжимала кулаки и выла, глядя в потолок: «Я больше не могу!»

Однажды я написала себе записку. Мы прекрасно провели день, играя в парке – Адам, я и София, – и завершили его горячим шоколадом, усевшись в халатах за кухонный стол. Вскоре Адам уложил дочь спать, а я вытащила телефон и написала записку, вставив ее между списками покупок и множеством напоминаний найти водопроводчика и проверить внутриматочную спираль.

Начиналась она словами: Я люблю свою дочь.

Люблю, как она запоминает все, что написано на информационных табличках в зоопарке. Когда она уверенно говорит другим посетителям, что это на самом деле горилла – у мартышек хвосты. Я люблю ее за то, что она захотела поделиться с мальчишкой мороженым, когда тот уронил свое на землю. Она смешная, умная и жадная до новых знаний. Больше всего я люблю ее потому, что она наша, а мы принадлежим ей.

Три дня спустя, когда София наорала на меня: ненавижу тебя, чтоб ты сдохла, я заперлась в туалете на первом этаже и несколько раз перечитала записку.

Я люблю свою дочь, я люблю свою дочь, я люблю свою дочь.

Какой матери нужны подобные напоминания?

Такой, как я. Потому что попытки вспомнить, что любишь ту, кто кричит тебе «Ненавижу!», швыряет на пол чашку с заваренным тобою чаем, равносильны попыткам вспомнить лето, когда за окном минус два. Это как вспоминать, как голодала, когда отдыхаешь после воскресного обеда. Это преходящие и мимолетные ощущения, слишком быстро забываемые и вспоминаемые отстраненно, но не прочувствованно.

Я люблю свою дочь.

Теперь мне эта записка не нужна. И напоминание тоже. Мне даже не надо представлять ее лицо и вызывать воспоминания. Чувство к Софии разливается по каждой клеточке моего тела, по всем нервным окончаниям, пока не охватывает меня целиком. Всеобъемлющая и нескончаемая любовь.

А еще страх.

Я выискиваю в памяти подробности первой половины полета, но ничего странного не нахожу, никаких признаков того, что Роджер Кирквуд оказывал мне какое-то особое внимание. В его бумажнике не обнаружилось ничего интересного. Платиновая карта постоянного пассажира «Уорлд эйрлайнс», фотография, на сей раз профессионально напечатанная, вероятно, его жены и взрослых детей, и визитная карточка, объясняющая, что он был директором по продажам в фирме безалкогольных напитков.

Как только нам разрешают подняться с откидных сидений, я понимаю кое-что. Фотография жены и детей Кирквуда была аккуратно вложена в отделение для записок, визитная карточка вставлена в секцию вместе с кредитными и дисконтными картами. Но фотография Софии, строго говоря, находилась не внутри его бумажника, ее просто засунули в свернутый пополам кусочек кожи. Я еще раз прокручиваю в памяти момент, когда вытащила его из кармана пиджака, и мне кажется, что фото не вкладывали туда, а торопливо впихивали, при этом помяв.

Мог ли кто-нибудь поместить фотографию в бумажник Кирквуда втайне от него? Кирквуда тоже убили? Человек, пронесший на борт шприц и фото Софии, и есть убийца?

Я направляюсь к бару, не обращая внимания на тихое ворчание Эрика, что я пренебрегаю своими обязанностями. Когда прохожу мимо него, Финли поднимает руку, и я подавляю в себе раздражение.

– Сейчас я немного занята, уверена, мама тебе поможет. Разбудить ее? Она наверняка проголодалась.

– Мама велела ее не беспокоить. Она терпеть не может летать, так что глотает таблетку, а потом спит весь перелет.

– Везет же маме, – отвечаю я сквозь сжатые зубы. Потом беру наушники, перепутанные еще больше, чем прежде. – Слушай, я их через минуту распутаю, ладно? – Финли явно не хочет расставаться с наушниками. – И верну их тебе, обещаю. – Он слишком воспитан, чтобы возразить, я сую наушники в карман, несомненно, запутывая их еще сильнее.

Кресла в баре обтянуты синим бархатом с изумрудной каймой, и сотни огоньков на потолке создают ощущение, будто ты в ночном клубе. Не хватает только музыки. Лишь когда смотришь в иллюминаторы, то вспоминаешь, что летишь в самолете и между тобой и землей нет ничего, кроме многих километров воздуха.

– Мужчина, который умер, – обращаюсь я к Хассану, стараясь не выдать беспокойства. – Ты с ним говорил?

– Я подавал ему вино. Болтали так, ни о чем, сама знаешь. – Он смотрит на мои руки, и я понимаю, что сминаю бумажные салфетки в тугой шарик.

– Он что-нибудь сказал?

– О чем?

О моей дочери. О странном привкусе вина. О ком-то, положившем ему в бумажник фотографию. Хассан кивает в сторону сидящих в углу Джейми Кроуфорда и его жены.

– Он с ними о чем-то разговаривал.

Я быстро прохожу через бар.

– Прошу прощения за вторжение, – произношу я. – Не могли бы…

– Да, конечно. – Бывший футболист вальяжно улыбается, встает и обнимает меня за плечи. – Каз нас сфоткает, где ваш телефон?

– Нет, я не… – Делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. – Я не насчет фото, просто хотелось кое о чем с вами поговорить.

Он пожимает плечами, словно намекая, что я много теряю, и снова садится.

– Вы сказали, что скончавшийся пассажир буквально хлестал портвейн.

– За полчаса, наверное, четыре бокала уговорил.

– А вы не видели кого-нибудь… – Я осекаюсь. Если спрошу, видели ли они, как кто-то подсыпал что-то ему в бокал, через несколько минут об этом узнает весь самолет. Нам придется сесть, этим займется полиция, и… Я размышляю о фотографии Софии, о множестве своих отпечатков пальцев на пустом бокале, который завернула в ненужную бумажку, а потом спрятала в шкафчике, и меня бросает в пот.

Каз подается вперед.

– А от чего он умер?

Его отравили.

– Думаю, от инфаркта. Хотелось знать, вы вообще с ним разговаривали?

– Они ведут нездоровый образ жизни, вот в чем проблема, – вздыхает футболист с подчеркнутой самоуверенностью, за которой угадывается персональный повар и тренер по фитнесу в быстром наборе на телефоне.

– Но мы ведь все-таки с ним общались, Джейми. – Жена кладет ему на колено руку, безымянного пальца на которой почти не видно из-за огромного бриллианта. – Он немного разошелся и все хотел тебя угостить.

– Ах да! А я ему типа: бар бесплатный, ни в чем себе не отказывайте.

– А с кем-нибудь еще вы его замечали?

– Была какая-то пара с младенцем, – усмехается Каз. – И, по-моему, какой-то тип, говоривший, что он журналист.