Клэр Макинтош – Заложница (страница 26)

И никто не жалуется. Все просто сидят, благодарно принимая гребаные пакетики с орешками и бутылочки с вином, которые раздают, смотря на вас суровым взглядом провизора, отпускающего метадон. Потому что они летят в Сидней! Они так радуются! Так благодарны! Они избранные! Смех, да и только.

Знаю, что вы думаете – я первый начну жаловаться.

Да, у меня есть склонность причинять неприятности, но я понимаю, когда надо сидеть и не рыпаться. У меня хорошая полоса в жизни. Билет в Австралию, первый в жизни паспорт и посулы спать в кровати, когда мы наконец приземлимся. Возможность начать с нуля.

Так на что же мне жаловаться?

Глава девятнадцатая

9 часов до Сиднея. Майна

Изложенные здесь инструкции спасут жизнь вашей дочери.

Через час от настоящего момента вы попросите одного из пилотов выйти из кабины. Используйте любую причину, но ни в коем случае не поднимайте тревогу. Туалет рядом с кабиной пилота будет уже занят. Когда в кабине останется один летчик, вы запросите доступ туда и позволите находящемуся в туалете проникнуть в кабину пилотов. После этого закроете дверь.

Это все, о чем я вас прошу, Майна, и, если вы это выполните, ваша дочь останется жива.

Если нет, то она умрет.

Письмо выпадает у меня из пальцев, колени подгибаются, и я оседаю на пол. Туалетные принадлежности громко звякают на полочке над раковиной, и я не понимаю – рев у меня в ушах от двигателей самолета или от безумно колотящегося сердца.

Это попытка угона. Иного объяснения нет. Кто-то хочет захватить самолет, и, если я это допущу, все на борту погибнут. Если же нет…

Я не могу себе позволить продолжить фразу даже мысленно. Этого не должно случиться. Софии всего пять лет, у нее вся жизнь впереди. Она ничем этого не заслужила.

А люди на борту – заслужили?

Есть курсы, куда нас посылают, чтобы научиться противостоять угрозам воздушному судну. Есть кодовые слова. Приемы самообороны. Системы пассивной безопасности. Нас учат быть бдительными, вычислять потенциальных террористов по их манерам, внешнему виду и общему поведению.

На занятиях кажется, будто все очень просто. Перерыв на обед, общий разговор выплескивается в коридор: Можешь представить, что на самом деле с этим столкнешься? Ставишь на поднос салаты, покупаешь диетическую колу, спрашиваешь, кто остается в городе на выходные: В Альберт-холле дают «Только для женщин». Я вспоминаю, как мы разыгрывали ролевые сценарии, тренировались в практике переговоров. Уступай, но требования не исполняй – вот чему нас учили. Если бы все было вот так просто.

Я и не предполагала, что ситуация сложится подобным образом.

Представляла заряженный пистолет, нож, приставленный к горлу коллеги. Крики, угрозы, религиозных фанатиков, жаждущих мученичества. Мы против них. Действовать мгновенно, соображать быстро. Я смотрела голливудские фильмы, где мужчины наставляли пистолеты на стюардесс с ярко накрашенными губами, и размышляла, как бы себя повела и что бы при этом чувствовала. Воображала ужас, панику, утрату контроля.

Но и представить не могла, что мне будет так одиноко.

Кармела барабанит в дверь:

– Майна, все нормально?

– Да. Сейчас иду.

Слова эти звучат так же фальшиво, как и ощущаются. Я спускаю воду и открываю кран, гляжу на себя в зеркало и не могу совместить свой внешний вид с эмоциями. Я та же, какой была в самом начале полета, и одновременно бесконечно далека от прежней себя. Вспоминаю жуткий день в сентябре 2001 года, когда целый мир наблюдал, как рушатся башни-близнецы, и тысячи людей в Нью-Йорке погибали у всех на глазах.

Если бы один человек смог это остановить, он бы сделал это без колебаний.

Я тоже.

Однако…

Если вы это выполните, ваша дочь останется жива. Если нет, то она умрет.

Я рада, что время очень позднее. Если бы София была еще в школе или играла с подругами, то нашелся бы миллион способов добраться до нее. Но дома почти десять часов вечера, и она уже лежит в уютной кроватке, а папа на первом этаже смотрит «Нетфликс». Каков бы Адам ни был, а отец он хороший. Адам жизнь бы поставил на карту, прежде чем позволить, чтобы с Софией что-нибудь случилось. С ним она будет в безопасности.

– Это из-за письма? – спрашивает Кармела, когда я выхожу. Она искренне обеспокоена.

– Из-за письма? – От попытки притвориться непринужденной я чуть не падаю в обморок. – Нет, просто кто-то пожаловался на Вай-фай – как будто письмом можно его наладить! Нет, по-моему, у меня немного живот прихватило, вот я и рванула в туалет.

Вид у Эрика возмущенный. Он отступает вглубь салона, что решает, по крайней мере, одну проблему. Похоже, Кармела приняла мою отговорку за правду.

– Бедняжка. Мама часто повторяет, что от живота лучше всего помогает банальная кола. Тебе принести?

– Спасибо.

Кармела расплывается в улыбке, а я смотрю, как она шарит по ящичкам. Ей чуть больше двадцати лет, у нее новая любовь с бойфрендом, который работает в Сити. Красивая, здоровая и чистая.

– Извини, Кармела. – Перед глазами у меня плывет, и я смаргиваю наворачивающиеся слезы.

Она поворачивается ко мне, на лице у нее недоумение.

– Не глупи, порой не скроешь, что тебе плохо. – Кармела яростно перемешивает колу, пузырьки взлетают на поверхность и лопаются. – Это поможет.

Я беру у нее бокал, потягиваю колу и говорю, что это великолепно, действительно помогает, слава Богу. Уверена, что скоро полегчает, а Кармела закатывает глаза, услышав очередной звонок вызова, и сетует, что для грешников нет отдыха.

Для грешников нет отдыха.

Я смотрю за ширму в салон бизнес-класса. Пол Талбот с надеждой взирает на меня. Его жена задремала, младенец Лахлан наконец успокоился и лежит на руках у отца, широко раскрыв глаза. Я делаю к ним несколько шагов, приклеивая на лицо улыбку.

– Не могли бы вы его подержать пару секунд, пока я сбегаю в туалет? – просит Пол. – Как только я его опускаю, он начинает плакать.

Пару секунд я пристально гляжу на них, не в силах сообразить, что вокруг продолжается нормальная жизнь и пассажиры не знают, что их судьба в моих руках. Лахлан открывает ротик и улыбается беззубой полуулыбкой новорожденного, отчего меня накрывает острое чувство вины. У Софии вся жизнь впереди. Но и у него тоже.

– Разумеется.

Лахлан прижимается ко мне, и у меня щемит сердце.

В тот день, когда мы с Адамом увидели Софию, шел дождь. Мы подъехали к дому приемной семьи и торопливо схватили зонты и плащи. От нервного напряжения я говорила слишком много, а Адам – мало.

– София вон там.

Она лежала на игровом развивающем коврике, над головой у нее полукругом висели коровы, овцы и прочая домашняя живность. Моя дочь, подумала я, гадая, смогу ли когда-нибудь произнести эти слова, не чувствуя себя обманщицей и мошенницей.

– Она такая милая, правда, Адам? Привет, София, разве ты не милашка?

Я заставляла Адама хотя бы что-нибудь сказать, забеспокоившись, что соцработник примет его молчание за недостаток привязанности и отсутствие серьезных намерений. Но когда посмотрела на нее, она улыбалась и глядела на Адама, у которого в глазах стояли слезы.

– Она просто чудо, – произнес он.

От Лахлана исходит сладковатый запах новорожденных младенцев, он тепленький и сонный. Женщина, сидящая через проход от Талботов, бросает на него сердитый взгляд. Или этот взгляд адресован мне? Ее длинные седые волосы стянуты в хвост. Если у нее есть дети, то они давно выросли, а она уже забыла, что значит путешествовать с младенцем.

Волнение распирает мне горло, будто теннисный мяч, и всякий раз я сглатываю с трудом. Кто-то из летящих этим рейсом наблюдает за мной. Кто-то написал письмо и точно знает, что я сейчас ощущаю. И почему.

Я прохожу мимо Элис Даванти, с огромной скоростью печатающей на миниатюрной клавиатуре, и мимо леди Барроу, которая прикрыла глаза и барабанит пальцами в такт звучащей у нее в наушниках музыке. Пристально вглядываюсь в лица всех пассажиров, паранойя охватывает меня настолько, что кончики пальцев пощипывает, а мурашки расползаются по спине и по рукам.

Кто ты?

Джейми Кроуфорд с женой по-прежнему сидят в баре. К ним присоединились еще несколько пассажиров, включая Джейсона Поука. Он пьет шампанское и развлекает слушателей киношными байками.

– Полное отсутствие чувства юмора, да к тому же постоянно на оператора пялился!

Все громко хохочут, Лахлан пугается, вертит головкой и вскрикивает.

– Этот малыш явно не ваш фанат, Джейсон!

А может, все это подстроено? Очередная шутка Поука? Я поднимаю голову и выискиваю на потолке скрытые камеры. Лахлан следит за моим взглядом и широко раскрывает глаза при виде мигающих звездочек. Сколько раз за свою короткую жизнь он видел ночное небо? У меня перехватывает горло, страх накатывает, словно приливная волна. Никто, даже Джейсон Поук, не отпускает шуточек о терроризме. Не на борту самолета. Несколько десятков лет назад кто-то, может, и шутил подобным образом, но только не теперь, после многих ужасных трагедий.

Раздается очередной взрыв хохота. Журналист Дерек Треспасс стоит с блокнотом в руке. Возможно, он зашел в бар поработать или в поисках темы для репортажа. Увлеченность его никак не проявляется, пока он старается втиснуть свои истории в промежутки между байками Поука.

– Вице-премьер оказался таким же, вообще никакого чувства юмора. Помню, брал я у него интервью в 2014 году…