Клэр Макинтош – Заложница (страница 28)

И долгое время это продолжалось. Мы с Майной играли в лотерею, если удавалось продлить кредит. Если выиграл, тебе присылали электронное письмо, но мы все так же сидели и смотрели прямую трансляцию – больше всего нам нравилось напряженное ожидание.

– Кому ты первому расскажешь? – спрашивала Майна.

– Никому. Стану тайно помогать людям. Как добрая фея из «Золушки», только еще щедрее. И никто ничего не узнает, пока я не умру, а потом меня сделают святым.

Майна швырнула в меня подушкой.

– Да ты на следующий же день побежишь в салон «Ламборджини».

– Верно. Красную взять или желтую?

– Желтую. Будем и вульгарными, и эффектными.

Мы так ничего и не выиграли. У нас даже три цифры ни разу не совпали. В самом начале это меня не волновало. Шансы были ничтожнейшими, и игра выглядела лишь забавой. Однако с течением времени, когда жизнь становилась напряженнее, я заметил, что покупал билет по понедельникам, а не ждал до утра субботы. Целую неделю носил с собой этот листочек бумаги и всякий раз, открывая бумажник, думал: «Может, на сей раз»…

Представлял, как же это будет невероятно – бросить работу, да и Майне тоже уволиться. Размышлял, что Софии не надо будет бояться, будто мы ее бросим, потому что нам больше не придется покидать ее. Ни для работы, ни для всего остального.

Когда наступала суббота и мы ничего не выигрывали, я, вместо того чтобы смять билет и выбросить в мусорное ведро, пристально его рассматривал и заново сверял номера. Завидовал выигравшим с горькой обидой, что среди них нас нет. Чувствовал, как София замирала у меня на руках, и думал: «Все изменится, если мы выиграем в лотерею».

Я начал играть каждую неделю.

– Нам бы лучше каждую неделю класть эти два фунта в копилку, – повторяла Майна. – Тогда у нас, по крайней мере, в конце года наберется сто четыре фунта.

– Тогда какое в этом всем удовольствие? – возражал я, хотя к тому времени вся забава давно улетучилась.

Я настроил на карточке автоплатеж, это казалось более надежным, чем каждый раз искать наличные, а потом решил, что могу к тому же увеличить наши шансы. Когда я дошел до пяти билетов за один раз, Майна меня осадила.

– Это всего лишь десятка в неделю.

– Это полтысячи в год, Адам! На эти деньги мы могли бы съездить отдохнуть. – Она отключила автоплатеж, а субботними вечерами после восьми часов переключала телевизор на Би-би-си.

– Может, вам лучше присесть? – советует мне Бекка.

– Все нормально, – несвязно бормочу я, а она как-то странно на меня смотрит.

Язык распух так, что едва помещается во рту, щеки изнутри сухие и какие-то бугристые. Я хватаюсь за край столешницы. Когда этот громила меня избивал, я, как мог, защищал голову, и был почти уверен, что больше всего мне досталось по почкам. Но теперь начинает казаться, что я мог схлопотать сотрясение мозга. Однажды со мной такое было на матче по регби. Я пытаюсь припомнить тогдашние ощущения, но подробности ускользают из памяти.

Окончательно меня доконали билеты моментальных лотерей. Мне почти стыдно в этом признаться, словно алкоголику, напивающемуся грушевым сидром, или наркоману, который никак не может слезть с калпола. По первому купленному билету я выиграл двести пятьдесят фунтов. Две с половиной сотни! Я повел Майну в ресторан, подарил Софии единорога с «хамелеоновой» шкурой, которого ей так хотелось, а двадцатку отложил на покупку «моменталок». Вот в чем главное, решил я. Никогда не ставь больше, чем можешь себе позволить. Я бы и дальше использовал часть выигранного на покупку «моменталок», и тогда не вляпался бы в неприятности.

Вот только выиграл я всего один фунт, а потом – ничего, и в следующий раз – тоже пусто…

Перед глазами все плывет. Сквозь какую-то пелену я замечаю, как в кухню входит София и спрашивает Бекку:

– А что с папой?

Как будто из-под воды слышу ответ Бекки и трясу головой, чтобы мне немного полегчало.

– Все нормально, милая, он немного устал.

Я роюсь в аптечке, думая, насколько сильными были анальгетики, потому что голова у меня хоть и кружится, но боль по всему телу не утихает.

– Ты мне давала ибупрофен или парацетамол? – спрашиваю я у Бекки. Если я принял что-то одно, то теперь выпью другое.

– Папа! – София трет глаза. Первое полугодие в школе просто вымотало ее.

В аптечке мне попадается всякая ерунда: липкие пузырьки с микстурой от кашля, различного размера лейкопластыри. Но анальгетиков там нет. Я моргаю и снова трясу головой, словно вылезшая из воды собака.

– Где они?

Я поворачиваюсь к Бекке, которая глядит на меня с каменным лицом. Она больше не похожа на девочку-подростка: выглядит старше, более умудренной.

И тут, несмотря на боль и пелену перед глазами, меня внезапно осеняет.

– Бекка, что ты мне дала?

Во рту у меня такая сушь, что трудно выговаривать слова, и сквозь туман в голове я слышу, как они цепляются друг за друга. Чтотымнедала? Боль в ребрах и в пояснице стихает настолько, что эти органы вполне могли бы принадлежать другому человеку.

– Кое-что, что поможет вам уснуть, – улыбается Бекка, будто сделала нечто полезное, а я пытаюсь понять, что происходит.

У нас вообще было снотворное? Может, Майна взяла рецепт и оставила таблетки в аптечке? Но зачем ей это делать, а даже если и оставила…

– Разве на упаковке не указано, что там за таблетки? – Похоже, я говорю именно эти слова, однако отсутствующий взгляд Бекки намекает, что слышит она нечто иное. Внезапно ее лицо просветляется.

– Ой, понимаю! Вы думаете, я случайно дала вам снотворное, а не анальгетики? – громко смеется она. – Нет, не такая уж я дура. Все было сделано намеренно. Я принесла снотворное с собой.

Я вцепляюсь в столешницу, чтобы прекратить качку – то ли меня болтает из стороны в сторону, то ли кухню. София все так же стоит на пороге, переводя взгляд с меня на Бекку. Я ей улыбаюсь, но она отодвигается.

– Папе плохо?

Я не виню дочь за осторожность: мое поведение в последние несколько месяцев едва ли укрепило ее доверие ко мне. Но мне нужно, чтобы она поняла: сейчас ей надежнее всего со мной. Я протягиваю к ней руку с дрожащими пальцами и пытаюсь подобрать ободряющие слова. Они вылетают взволнованной скороговоркой:

– Все-хорошо-милая-иди-к-папе.

София дергает себя за косичку, закручивая ее между пальцами, и переводит взгляд то на меня, то на Бекку.

– Иди ко мне, дорогая, – протягивает к ней руки Бекка.

– София, нет!

Слишком громко и слишком грозно. Дочь зажимает уши ладонями и вскрикивает, а потом бежит к Бекке, которая берет ее и качает из стороны в сторону. София обхватывает ее ногами, словно обезьянка, уткнувшись лицом в свитер Бекки.

Поверх головы Софии Бекка торжествующе улыбается. Будто победила в игре, о которой я даже не подозревал, что тоже в ней участвовал.

Я выдавливаю слова:

– Тебе. Нужно. Сейчас. Же. Уйти.

– Я только начинаю.

Я делаю шаг в их сторону, держась одной рукой за стол, потому что комната не перестает качаться.

– Не знаю, какую игру ты там затеяла, но уже успела совершить серьезное правонарушение. – Я говорю медленно, мои пересохшие губы с трудом произносят каждый слог. – Подмешивание токсичных веществ карается тюремным заключением, и не думай, что легко отделаешься, потому что еще учишься в школе. – От усилий говорить четко и ясно я задыхаюсь, будто бы пробираюсь сквозь зыбучий песок.

– На самом деле мне двадцать три года. Сюрприз! – Бекка произносит весело, почти нараспев, словно разговаривает с Софией, которая по-прежнему крепко прижимается к ней. Бекка раскачивается из стороны в сторону, успокаивая ее. – Стойте вон там, Адам.

Я часто бывал в подобных ситуациях. С пьяницами, буянами и психами. Ехал по центру города с мигалкой и сиреной, вздернутый адреналином в ожидании драки, и мог держаться один против троих.

Еще я попадал в ловушки: непримечательный вызов по адресу, внезапно оборачивающийся потасовкой, или вдруг драка, когда я вел задержанного обратно в камеру. Может случиться что угодно и когда угодно, но на каком-то уровне, когда ты на работе, ты всегда к этому готов.

А теперь я не готов. Ни физически, ни морально. Не в момент, когда тело меня не слушается, не в своем доме и не рядом с дочерью. Не тогда, когда та, кого я считал семнадцатилетней девчонкой, оказалась вполне взрослой психопаткой.

– Отпусти ее.

– Я сказала – стойте, где стоите.

– А я сказал – отпусти ее.

Бекка высвобождает одну руку и улыбается. Я замираю на месте.

У нее в руке, всего в нескольких сантиметрах от шеи Софии, зажат наполненный шприц.

Глава двадцать первая

Пассажир 7G

Меня зовут Ричи Николс, и первую половину рейса № 79 я играл в игрушки.

Не понимаю людей, заявляющих, что им не нравятся компьютерные игры. Это все равно что сказать, что не любишь животных. Или еду. На свете столько разных игр, что невозможно ненавидеть их скопом. Если не любишь стрелялки, тогда есть спортивные игрушки, ролевые или стратегии, где носишься по уровню и собираешь всякую ерунду. Они не по мне, однако каждому свое. На самолете есть только игры-головоломки, но они, по крайней мере, помогают скоротать время.

Лично я обожаю стрелялки от первого лица. В таких играх погружаешься целиком: не смотришь на мир сверху вниз, а находишься внутри него. Можно играть часами, выключив свет и нацепив гарнитуру. Слышишь, как твой герой дышит, а как только врубишься в игру, своего дыхания уже не чувствуешь. Ты одно целое, соединение человека и аватара. Между тобой и противниками нет ничего, кроме оружейного ствола. Когда раздается выстрел и джойстик мечется у тебя в руках, ты буквально ощущаешь бьющий тебе в плечо откат, потому что вокруг все, что надо: пот, грохот, кровь…