Клэр Фуллер – Зыбкая почва (страница 35)

Песни были теми же, что и всегда, но в то же время иными, словно они с братом сочиняли каждую заново: неожиданный акцент, замененное слово, крошечная вариация в мелодии заставляли Джини задуматься, в какой момент песню можно было бы назвать другой. Когда публика начинала подпевать, Джини приходилось напрягаться, чтобы расслышать их с братом голоса и музыку. Но они с Джулиусом были на одной волне: вот он передает ей ведущую партию; вот сбавляет темп, когда текст песни становится печальным; а вот делает паузу перед финальной фразой, чтобы они смогли одновременно закончить под аплодисменты и свист. Они гармонично завершили выступление, исполнив «Полли Вон»:

Вот, не помня себя, он взбегает на склон, Чтоб увидеть, что лучше не видел бы он. Бездыханное тело он поднял с земли, Безутешные слезы из глаз потекли. Полли в фартучке белом он за лебедя принял, И теперь его душу свет навеки покинул.

Когда они возвращались к трейлеру, Джини казалось, что она пьяна, хотя ей было неизвестно, каково это. К тому же она выпила всего пару бокалов из тех, что поставили им слушатели. У нее кружилась голова, она дрожала от возбуждения, ей хотелось болтать и смеяться. Они с Джулиусом обсудили каждую исполненную песню и реакцию зрителей, они то и дело громко запевали, весело толкая друг друга. Светила полная луна, и заросший пустырь преобразился в зачарованную рощу. Мусор сделался невидимым, остались лишь деревья и кусты — четкие, черно-белые. Они остановились у пианино. От дождя лак растрескался и отслоился, вода просочилась под верхнюю крышку и попала на клавиатуру, некоторые клавиши онемели, другие издавали глухой жесткий звук. Но Джулиус все же заиграл, и они стали петь дурацкие детские песенки, которые когда-то распевали с родителями: «Жила в одном колодце зеленая лягушка», «Голова селедки». Они вставляли свои слова вместо забытых, не обращали внимания на недостающие ноты и перестали горланить, только когда доносившийся из трейлера собачий лай стал таким неистовым, что игнорировать его было невозможно.

25

Восторг от выступления в пабе поддерживал Джулиуса всю следующую неделю, хоть он и узнал от Холлоуэя, что парень, который собирался приехать их послушать, не сделал этого. Ничего, в следующий раз, подумал Джулиус.

Он продолжал доить коров, но теперь между дойками стал заезжать на велосипеде домой, чтобы заняться хозяйством. Он законопатил окно на потолке и все прорехи, через которые проникала дождевая вода, починил навес, выкопал выгребную яму. Джулиус чувствовал бурление безграничной энергии, которая не давала ему усидеть на месте. За работой он придумывал название для их с Джини группы и размышлял о том, нужен ли им третий музыкант. Он представлял, как они выступят на площадке побольше, как будут гастролировать и как однажды станут звездами фолк-фестиваля. Бросив взгляд на публику, он увидит в первом ряду веснушчатую женщину, и они не смогут отвести глаз друг от друга. Пару раз после работы он заезжал в паб, чтобы пропустить несколько пинт, потратив полученное за дойку, а однажды заглянул в гости к Шелли Свифт.

Джулиус притащил к трейлеру найденные где-то обрезки досок и лист рифленого железа и сложил все это рядом со старой тачкой, которую вытащил из зарослей крапивы, надеясь купить для нее новое колесо и подлатать ржавое днище. Как-то вечером он взял у Дженкса смартфон, чтобы почитать про закон о «закреплении права собственности в результате фактического владения»[21].

Джулиус представил себе, как, прожив в этой рощице двенадцать лет, они официально заявят, что теперь это место принадлежит им. Он решил пока ничего не говорить Джини, но подумал, что надо бы найти время и написать краской на какой-нибудь доске: «Частное владение». А потом прибить ее к дереву рядом с автостоянкой. Джини больше не заговаривала о том, как бы найти другое пристанище, и ему стало казаться, что она привыкает к лесной жизни.

Она частенько отправлялась к коттеджу, чтобы поработать в огороде, но при этом успевала и убрать в трейлере, и подмести земляную площадку, которую они устроили перед входом, и приготовить что-нибудь на двухконфорочной плите. Однажды в обеденный перерыв они решили отдохнуть и присели рядом с трейлером на пластиковые стулья, которые Джулиус нашел на свалке. Он взглянул на сестру — словно давным-давно ее не видел — и удивился, какой довольной она выглядит. Он вспомнил, что такое выражение иногда появлялось на лице матери, но это случалось едва ли не раз в несколько лет. Порой Дот выглядела совершенно несчастной, но ему ни разу не пришло на ум спросить, в чем дело. То, что творится у других в голове, всегда оставалось для него загадкой. Он вспомнил, что иногда родители общались друг с другом через него и Джини:

— Попроси мать передать масло.

— Скажи отцу, чтобы снимал обувь за порогом…

А как-то раз мать отправила его в поле, где работал отец, со сложенной пополам запиской. Джулиус сунул ее в карман. Он не спешил к отцу, по дороге высматривая в высокой траве россыпь перьев, которая указала бы ему место, где хищник поймал птицу. Если бы ему повезло найти птичью голову, он принес бы ее домой, выварил и пополнил свою коллекцию. Когда он наконец добрался туда, где должен был работать отец, того на поле не оказалось. Джулиус вынул из кармана записку и прочел послание матери: «Если ты сейчас же не вернешься и не починишь ворота, как обещал, я от тебя уйду». Джулиус испугался. Он бежал до самого дома, готовый объяснить матери, что сам виноват в задержке. На кухне Джини играла на пианино, а родители танцевали вокруг стола и смеялись. Позже, после смерти отца, Джулиус взял свою коллекцию, все тридцать три черепа, каждый с аккуратной наклейкой — где найден, какой птице принадлежит, — и выбросил.

У Джини постоянно работал радиоприемник. Занимаясь делами, она прослушала постановку «Ярмарки тщеславия»; передачу, посвященную эволюции самого древнего языка; беседу о том, как Брексит скажется на стоимости натуральных молочных продуктов. Она шила новые занавески и чехлы для сидений. Слушала радио, вручную сшивая пестрые лоскуты, и старалась не думать о том, каково им придется зимой в этом трейлере — без отопления, с туалетом на улице, со всей этой грязью и сыростью. Она была уверена, что к наступлению холодов найдет способ вернуться домой, но не делилась этими мыслями с Джулиусом. Лишь по ночам, когда не спалось, ее снова охватывала злость на брата. Тогда, вместо того чтобы выходить на улицу, она вскакивала со своей лежанки и пускала мощную, яростную струю в ведро, стоявшее за занавеской, которую она повесила посреди трейлера. Джини знала, что этот звук разбудит Джулиуса.

Почти каждый день она вместе с Мод приходила к коттеджу. С тех пор как Эд забрал кур, там ничего не изменилось, но кто-то — она считала, что Роусон, — побывал в доме, потому что задняя дверь была закрыта изнутри на засов. Она не могла удержаться и заглядывала в окна, вспоминая прежнюю жизнь.

Огород требовал ухода. Все поспевало одновременно: редис размером с большой палец; белые облачка ранней цветной капусты; колючий крыжовник. Свеклу с влажным острым кончиком можно было бы отварить и замариновать с яйцами. Надо только найти несколько стеклянных банок… Но самую большую радость Джини всегда доставляла ранняя картошка. Вонзаешь вилы в мягкую почву вокруг пожелтевшего куста, а под ним — клад, настоящее сокровище. Она сидела на прогретой земле с дюжиной бледных клубней в руках и вспоминала, как мать в такие моменты шутливо подталкивала ее вилами, напоминая, что впереди еще много работы и времени на мечты о паре лишних картофелин нет. Джини снова начала возить овощи Максу: ей и Джулиусу столько не съесть. Когда-нибудь она полностью выплатит долги, накопившиеся у матери.

Дважды в неделю, как и договаривались, она бывала у Шафран и ее дочки. Во время обеденного перерыва они втроем пили чай, но Джини не рассказывала, где живет. Шафран продолжала выписывать чеки, и Джини приносила их домой в пластиковом пакете, который стала использовать вместо потерянной сумочки.

Джини изучила топографию их рощицы. По периметру этот треугольник можно было обойти за пятнадцать минут. Трейлер стоял примерно посередине, автостоянка и въезд находились на самой короткой стороне треугольника, а зады нескольких садов, обнесенных металлической сеткой, сходились у самого острого его угла. Никто ее здесь не видел. Никто не проявлял к ней интереса. Она стала как бы призраком — часто ей казалось, что и для Джулиуса тоже. Иногда он возвращался поздно, но она не спрашивала, где и с кем он проводит время. Джулиус сделал засов на двери внутри трейлера, а другой, с навесным замком, прикрепил снаружи, и постепенно она стала чувствовать себя в безопасности, даже сидя по вечерам на пластмассовом стуле рядом с устроенным ими небольшим очагом. Джини ждала в гости Бриджет, но та все не шла. Поначалу Джини обижалась, но потом решила, что, пожалуй, они и без того провели в обществе друг друга много времени.

Из обрезков досок Джулиус сделал новые ступеньки; кирпичи послужили фундаментом, чтобы конструкция не шаталась. Держа на коленях тазик, Джини сидела на ступеньках в пятне солнечного света, чистила остатки прошлогодней картошки и наблюдала за бабочкой, порхавшей над бело-розовыми цветами шиповника. В трейлере работал приемник, настроенный на канал, где повторяли лучшее за неделю, и она слушала передачу о любимой музыке японского ландшафтного дизайнера. Сегодня Джулиус не заезжал домой между дойками, и она кипятила воду в большой кастрюле — чтобы сварить картошку и чтобы Джулиус смог помыться, когда вернется. Недавно, зайдя в деревенскую лавку, она почувствовала кисловатый запах и подумала, что какой-нибудь фрукт закатился под витрину и сгнил. Но в одном из узких проходов один из покупателей, шедший навстречу, поморщился от отвращения, и Джини поняла, что пахло от нее самой, от ее одежды. Теперь она каждый день стирала по несколько вещей в крошечной раковине, нагревая воду в чайнике, и развешивала белье на веревке снаружи в сухую погоду или в трейлере, если шел дождь.