Клэр Фуллер – Зыбкая почва (страница 17)
Однако сейчас Джини была разгневана; рассаживая помидоры, горшок за горшком, она слишком резко втыкала тонкие корешки в почву, зная, что те останутся кривыми, но на это ей тоже было плевать. Ей вдруг отчаянно захотелось запустить горшком в стекло. Но едва она замахнулась, как послышались голоса — кто-то распахнул дверь дома и направился в уборную. Она поставила горшок на место. Подняла голову и прислушалась: удастся ли ей просто сбежать со двора, пройти по тропинке и исчезнуть? Джини вытерла черные от земли пальцы подолом, вышла из теплицы и зашагала к коттеджу.
Через кладовку они с Мод пробрались в темный конец кухни. Собака взглянула на людей, развернулась и вышла наружу. Гостей было больше, чем Джини казалось сначала, — около дюжины. Одни толпились вокруг стола, другие сидели на диване; разговоры сливались в общий гул, и пеленой висел сигаретный дым — оранжевый в свете керосиновых ламп, а ведь они не должны были тратить керосин впустую. Пока Дот была жива, никому не разрешалось курить в доме.
В просветах между фигурами людей она разглядела бутылки пива на буфете и полупустую бутылку портвейна. Увидев этикетку, она поняла, что кто-то взял портвейн из ее комода. На столе стояли тарелки с едой: наверное, Бриджет постаралась; тут же стоял большой коричневый заварочный чайник, которым они никогда не пользовались, а на ближнем к ней конце стола лежали остатки пирога с крольчатиной. Может, если повезет, кому-нибудь станет плохо, — она испекла его три дня назад, а холодильник все это время не работал. Ей хотелось крикнуть, чтобы они убирались, хотелось прогнать их, как выгоняют скотину. Ей нужны были только очаг, собака и брат. Толпа в доме угнетала ее, на лбу выступили капельки пота. Бриджет беседовала с Кейт, и Джини попыталась расслышать, о чем они говорят: может, о тех, кому пятьдесят один, а они все еще живут с матерью, то есть жили до недавних пор; о тех, кто так и не обзавелся нормальной работой, так и не научился толком читать и писать — не то что другие. Нет, они вроде о том, что жизнь слишком коротка и что следует принимать любовь, откуда бы она ни пришла, и неважно, что об этом думают люди. Джини смотрела, как доктор, стоя рядом с Максом, ест кусок пирога со свининой. Крошка упала ему на лацкан, а потом на пол.
Джулиус с сигаретой в руке стоял в углу у левой лестницы и разговаривал с какой-то женщиной. Со спины Джини не сразу узнала Шелли Свифт — с новой стрижкой, которая открывала ее толстую шею и крепкие плечи, и одетую так, словно она на свадьбе, а не на поминках. Никто не заметил Джини, когда она пробралась вперед, готовая, если что, сбежать, как ее собака. Она схватила гитару, села на табурет у пианино и, низко склонившись над струнами, чтобы никто с ней не заговорил, начала настраивать инструмент. Эти звуки предназначались только Джулиусу. Когда она подняла глаза, его рука лежала на плече Шелли Свифт. Кто-то — Стю — подал ему стакан, Джулиус сделал большой глоток и скривился. Обычно они не пили дома, только на дни рождения и в Рождество, да и то лишь немного портвейна. Она знала, что Джулиус заглядывает в паб, но он никогда не приходил домой пьяным. Она сильнее провела пальцами по струнам, чтобы он заметил ее.
— «Бродили мы по саду, по улице зеленой», — негромко запела она.
Бриджет и Кейт замолчали и повернулись к ней. Взгляд Джини расфокусировался, толпа расплылась перед ее глазами.
— «И были мы так рады, что леденеют клены».
Гости, стоявшие рядом, перестав болтать, начали оглядываться и отступать, чтобы освободить пространство вокруг нее. И тут она почувствовала, что Джулиус встал рядом, прижав скрипку подбородком. Скрипка зазвучала громче гитары, и теперь притихли даже те, кто стоял у выхода. Джини и Джулиус пели:
Когда они допели, раздался общий вздох, и Джини представила, как дыхание этих людей — некоторые наверняка пришли только ради пива и еды — поднимается над головами, смешивается с последним вздохом матери, окутывает потолочные балки, проникает сквозь трещины в дереве и штукатурке. Теперь какая-то часть этих людей, как и часть Дот, останется здесь.
Они начали еще одну песню. Джулиус играл легче, свободнее, чем обычно, а движения его головы напоминали кивания игрушек, которые ставят на приборные панели автомобилей. Джини чувствовала нехватку материнского банджо, нехватку соперничества и гармонии трех инструментов, нехватку материнского голоса. Возможно, так это и происходит — когда они переделают все дела без участия Дот хотя бы по одному разу: пересадят помидоры, испекут пирог с крольчатиной, споют каждую песню, — Джини перестанет замечать, что матери больше нет. Правда, она не была уверена, что хочет этого.
Джулиус опустил скрипку и отпил из своего стакана, стоявшего на пианино. Джини почувствовала запах виски.
— Спойте еще! — крикнул кто-то.
— Спой еще песенку, дорогуша, — попросил какой-то человек с затуманенным взглядом и шотландским акцентом.
Он так наклонился к ней, что ей показалось — он сейчас упадет. Она взглянула на брата, и Джулиус, пожав плечами, провел смычком по струнам. Длинная дрожащая нота дразнила Джини — она не могла понять, что это будет за песня, пока звук плавно не перетек в «Полли Вон». Возможно, это было предложением помириться после того, как он устроил поминки.
— «Расскажу про судьбу я стрелка одного», — хрипловато и печально пела Джини.
Вступил Джулиус, и их голоса переплелись:
Джини отставила гитару в угол, повернулась и оглядела комнату. Сквозь ненадолго образовавшееся пространство между гостями она успела заметить у окна какого-то человека; он стоял, склонив голову под низким потолком, тусклый предвечерний свет падал на его лицо сбоку, а тело поникло, словно из него выпустили весь воздух. Ей показалось, что это Роусон. Люди непрерывно перемещались, и она больше не могла видеть его, а потом, когда все отошли, у окна стоял уже другой человек, один из друзей Джулиуса, а никакой не Роусон. И тут к ней подошел доктор Холлоуэй:
— Вы с братом когда-нибудь выступали на публике?
Вопрос прозвучал так громко, что несколько человек обернулись.
— На публике? — переспросила Джини.
— Концерты устраивали?
— Мы только дома играем.
— Но вы должны выступать, просто обязаны. У вас чертовски хорошо выходит. Ваша мать говорила мне, что тоже играла.
Послышался звон металла о стекло, и гости затихли. По другую сторону стола Джини увидела Джулиуса с бутылкой и вилкой в руках. Когда наступила полная тишина, он вскинул голову и, покачнувшись, ухватился за спинку стула, чтобы удержать равновесие.
— Я хотел бы поблагодарить всех вас, — невнятно проговорил он, с трудом подбирая слова. — Во-первых, Бриджет и Стю, за то, что помогли устроить эти домашние посиделки. За еду и пиво! — Он отсалютовал своей бутылкой, и из горлышка показалась пена. Собравшиеся тоже подняли бутылки и стаканы и выпили. — Моя мать, Дот Сидер, была хорошей женщиной, хорошей матерью для меня и Джини. — Он указал на сестру бутылкой, гости начали поворачиваться, и она отшатнулась. — На столе всегда была домашняя еда, а в очаге всегда горел огонь, чтобы мы не мерзли. Она была настоящей труженицей и любящей матерью. — Он замолчал, и Джини приподняла брови: неужели это все? Неужели ему больше нечего сказать об их матери? Однако он продолжил: — Когда нам с сестрой было двенадцать, на Поле Пастора…
Ты не можешь об этом рассказывать, подумала Джини. Это только наше.
— Когда нам с Джини было двенадцать, убили нашего отца… — Голос Джулиуса сорвался. Он что-то еле слышно пробормотал и покачнулся, подбородок у него задрожал, а по щекам потекли слезы. — Убили на каком-то паршивом поле, — проговорил он, склонив голову.
Они никогда никому не рассказывали о том, что увидели тогда, и это связывало их тридцать девять лет, но стоило ему немного выпить, а их матери умереть — и Джулиус был готов выболтать их тайну кому ни попадя. Джини стало противно.
Какой-то мужчина — похоже, один из друзей отца, хотя Джини казалось, что он выглядел намного старше, — похлопывая Джулиуса по спине, стал подталкивать его к стулу. Но брат воспротивился и повел плечом, пытаясь стряхнуть его руку.
Джини заметила, как под столом что-то блеснуло. Она опустилась на четвереньки и, не обращая внимания на вопросы Бриджет и недоуменные взгляды Кейт, заползла под него. Джулиус все еще говорил, его пытались утихомирить. На каменном полу, среди крошек и пыли — с тех пор как умерла мать, ей ни разу не пришло в голову подмести, — лежала пропавшая кочерга. Джини подняла ее; пятясь, вылезла из-под стола и, стараясь не слушать, о чем говорит Джулиус, быстро вышла через кладовку во двор. Вместе с Мод они подошли к углу сада, к тому самому участку голой земли. Джини воткнула кочергу туда, где стояло бы надгробие, если бы они могли его себе позволить. Предвечернее солнце пробилось сквозь облака, и тень от кочерги рассекла могилу надвое.