Клэр Фуллер – Зыбкая почва (страница 18)

— Куда ты девала деньги, мама? — вслух спросила Джини, и собака подняла на нее глаза.

Потом они с Мод пришли в теплицу, и Джини поняла, что устроила из помидорной рассады, компоста и горшков настоящий хаос. Все придется переделывать. Чтобы присесть, она перевернула вверх дном деревянный ящик и увидела под ним садовые перчатки матери, пропавшие пару месяцев назад. Грязная задубевшая кожа, короткие пальцы слегка согнуты — перчатки сохранили форму ее рук. Джини сунула руку туда, где когда-то были пальцы Дот, прижала ладони к лицу и горько заплакала; мучительные рыдания сотрясали ее тело, и Мод непонимающе тыкалась в нее носом. Перчатки промокли, грязь размазалась по лбу, нос перестал дышать, глаза опухли, а Джини все плакала, пока не услышала, что гости расходятся.

12

Весь день после поминок Джулиус пролежал в постели, а Джини к нему не поднималась. Она сердилась на него за то, что они еще больше задолжали Стю, за то, что он напился, за то, что впустил всех этих людей в дом и рассказал им о случившемся на Поле Пастора.

Она надеялась, что ему не удалось закончить рассказ. Наконец он все-таки спустился, однако они не взяли инструменты и не начали играть, как наверняка поступили бы раньше. Вместо этого они стали обсуждать пресловутое соглашение. Джулиус заявил, что теперь он из принципа ничего не будет делать для Роусона, хотя работу, которую он изредка получал на ферме, ему предлагал Саймонс, управляющий. Джини не соглашалась с братом: она надеялась, что любой заработок на ферме уменьшит ту сумму, которую, как сказал Роусон, они были должны, если долг вообще существовал. В итоге им пришлось вернуться к тем же вопросам. Как можно задолжать за аренду коттеджа, который им предоставили бесплатно? И если деньги, которые Дот заняла у Стю, предназначались Роусонам, почему она их не отдала? И где теперь эти деньги? Ответов не было. Прежде они редко обсуждали финансовые дела, и теперь это им не слишком удавалось.

К тому же они никогда не вникали в суть соглашения, они просто знали, что Дот и Роусон заключили его через год после смерти отца — события настолько ужасного, что о нем говорили только намеками.

Фрэнк умер за день до своего тридцать второго дня рождения. Теперь Джини поражалась, каким же он был молодым, сколько всего могло ждать его впереди. Но ей двенадцатилетней отец казался мудрым старцем. В то время она еще не повзрослела настолько, чтобы спорить с ним или раздражаться из-за его взглядов или его неряшливости. В те несколько месяцев, которые предшествовали сбору урожая 1980 года, все постоянно обсуждали скорое прибытие нового трактора, заказанного Роусоном. Во время семейных чаепитий Фрэнк и Джулиус только об этом и говорили. Старый трактор был капризным, то и дело останавливался посреди поля, и Фрэнку приходилось тратить часа два на то, чтобы снова его завести. К уборке урожая новый трактор «Мэсси Фергюсон» опоздал, но вскоре его все-таки доставили — вместе с новым плугом.

Джини не помнила, как привезли трактор и плуг, но память сохранила разрозненные картинки: задние колеса выше нее самой, резной рельеф покрышек, сияющий красный корпус, черное виниловое сиденье с полукруглыми подлокотниками и сверкающие острые лезвия плуга. Фрэнк и Джулиус по очереди забирались на сиденье, а Роусон для пущего эффекта завел мотор. С плугом пришлось повременить, так как его не сразу удалось прицепить к трактору, — но уже на следующий день все было готово к работе.

Фрэнк, Джулиус и Джини были на Поле Пастора при вспашке первой борозды. Фрэнк разрешил Джини пойти с ними, но сказал, что эта работа не для девчонок и что на трактор он ее не пустит. Она пробиралась сквозь высокую траву по кромке поля, скрестив руки на груди и злясь, что может лишь смотреть, как Джулиус, вскрикивая от восторга, рулит, сидя между отцовскими коленями.

Некоторое время она шла, не отставая от них, глядя, как лезвия плуга взрезают и переворачивают дерн. Аромат свежей земли вызывал у нее благоговейный ужас: конец лета означал начало учебного года. Но вскоре ей стало скучно: тот сентябрь выдался жарким; ее раздражал запах выхлопных газов и нескончаемый рев двигателя.

Она замедлила шаг, и брат с отцом проехали мимо. Присев на землю, она смотрела, как журчалка летает вокруг головок ворсянки.

Хриплый рокот трактора доносился уже с другого конца поля. Ее клонило в сон, но едва она собралась прилечь, как раздался грохот, по полю прокатилась взрывная волна, и взвыл двигатель. Она вскочила, заслонив глаза от солнца, но трактора не увидела. Вой не прекращался, и она пустилась бежать; этот звук, неумолчный, пронзительный, был даже хуже, чем тот, когда одна из лошадей Роусона лягнула собаку, живущую на ферме, так что бедняжка отлетела. И тут она поняла, что вой издавала не машина: это кричал человек.

Она замедлила шаг, когда увидела, что трактор с работающим двигателем завалился на бок, придавив оторвавшийся плуг. Кричал, оказывается, Джулиус: его с такой силой отбросило на живую изгородь, что он не мог из нее выбраться.

— Где папа? — крикнула она.

Брат яростно вырывался, шипы боярышника царапали ему кожу и рвали одежду.

— Не смотри, не смотри!

Джини увидела руку отца, придавленную колесом. Она узнала длинные пальцы пианиста с аккуратно подстриженными ногтями.

— Пап? — окликнула она.

Джулиус, все еще пытаясь высвободиться, кричал, чтобы она не подходила, а лучше привела кого-нибудь. Но Джини присела на корточки и увидела плечи отца, его белую рубашку, перепачканную землей, и распускающийся на ней алый цветок. Она снова позвала его. Она не могла разобраться, где тут трактор, где человек и где плуг, пока не разглядела пуговицы на рубашке, и плечи, и шею, но все это кончалось кровавым пятном, словно отец сунул голову глубоко в землю. И только тогда она все поняла. И прижала ладони к глазам, а Джулиус наконец притих.

Для Джулиуса эти минуты были наполнены лишь звуком — то ли ревом трактора, то ли криком Джини — и солнечным светом, ярким до боли в глазах, опалившим лицо и запечатлевшим эту картину в памяти. Он спрячет ее в дальний угол сознания, куда нечасто заглядывает. Самое неотвязное воспоминание относилось ко времени уже после катастрофы. Спустя, быть может, не один день. Во всяком случае, пшеница тогда уже вытянулась вполовину, а колючий боярышник стоял весь в цвету. Видимо, к тому моменту все уже осталось позади: и приезд полиции и скорой, и расследование службы охраны труда и техники безопасности, и отложенные похороны, и вердикт: «смерть в результате несчастного случая». В тот день тоже стояла жара, и Дот отвела их с сестрой на Поле Пастора, на то место, где погиб отец. К тому моменту Джулиус успел снискать благоговейное уважение одноклассников тем, что без запинки выговаривал слово «обезглавленный». Он так часто его произносил, что оно утратило для него всякий смысл.

Ему было скучно. Мать с сестрой, у которой недавно обнаружили болезнь сердца, сидели на расстеленном одеяле, с чаем в термосе и нарезанным кексом в жестянке. Джини собрала букетик лесной дремы, чтобы положить на то место, где умер Фрэнк, и Джулиус подумал, что это глупо: в траве, на которой они сидели, и так было полно этих цветов. Ему не хотелось сидеть с ними, и он бродил между рядами пшеницы, и солнце напекло ему затылок. Время от времени он подбирал с земли кусочки кремня, пробуя скол края большим пальцем. Когда мать позвала его и сказала, что пора идти домой, он заметил, как в сухой траве что-то блеснуло. Наклонившись, он увидел огромный болт без гайки — металл блестел в том месте, где его погнула какая-то чудовищная сила. Он предположил, что это часть метеорита, или даже лучше — деталь инопланетного корабля, который совершил аварийную посадку, а власти это скрывают. Если произвести раскопки, можно найти и сам корабль, погребенный в земле, а потом водить сюда одноклассников и брать с каждого по полфунта.

— Что там у тебя? — спросила мать, и он гордо протянул раскрытую ладонь, чтобы показать находку им с Джини.

Сестра ахнула, ее эта штука тоже привела в восторг, но мать сказала: «Гадость» — и выхватила у него болт.

Примерно через год после смерти Фрэнка мать сказала им, что трактор привезли без сцепных штифтов — металлических деталей, которые позволяют безопасно присоединить к нему плуг, или они потерялись, поэтому вместо них крепление осуществили с помощью болтов и гаек. Рассказ получился невнятным, отвечать на вопросы она отказывалась, поэтому брат с сестрой так ничего и не поняли. Однако поздно ночью, когда Джини с Джулиусом полагалось спать, к ним в коттедж трижды приходил Роусон. В первый раз Джулиус, услышав его голос, тихо спустился вниз и попытался расслышать, о чем говорят за дверью гостиной. Во второй и третий раз Джини тоже подслушивала, сидя на ступеньках левой лестницы.

По дороге в школу они вспоминали подслушанные обрывки разговоров и, дополняя друг друга, восстанавливали ход событий: год назад Роусон, довольный новым трактором и плугом, но расстроенный из-за отсутствия каких-то деталей, заменил их самодельными из болтов и гаек. Они оказались настолько ненадежными, что гайки попросту срезало, и это привело к последствиям, о которых ни Джини, ни Джулиус теперь не могли забыть. В конце концов они решили, что Роусон наверняка знал, что виновен в непреднамеренном, а то и преднамеренном убийстве, и, чувствуя стыд и раскаяние, а может, и опасение, что Дот рано или поздно сообщит в полицию, пошел на соглашение и позволил им жить в коттедже бесплатно. Больше они ни разу не видели, чтобы Роусон приходил к их матери.