Клэр Чемберс – Простые радости (страница 55)
– Умер шесть лет назад. Мне казалось, ему становится лучше. Я к тому времени вышла на пенсию, и когда он достаточно хорошо себя чувствовал, мы что-нибудь делали вместе. Он любил сидеть на станции и смотреть на поезда.
– А потом я один раз пришла домой, а его нет. Я потеряла бдительность, и он вытащил ключи у меня из сумочки и ушел. И его сбил поезд на переезде. Может быть, несчастный случай – мы не знаем. Ему был всего двадцать один год.
– Мне очень жаль. Какая печальная история.
– Я чувствовала себя ужасно виноватой, ведь я медсестра и так его подвела. Но это было и облегчение – и от этого я еще больше чувствовала себя виноватой. Тогда матери уже не было в живых, у него была только я. Я все думала, что же с ним будет, когда меня не станет. Восемь лет каждый день об этом волновалась.
– Не сомневаюсь, что вы сделали все возможное.
– Но только подумать, что он сделал с этой бедной девочкой – а ведь я за нее отвечала. А теперь еще и ребенок. Какое ужасное, ужасное злодеяние.
Джин сжала в ответ бесплотную руку Элис.
– Не надо себя мучить тем, что произошло или не произошло с Гретхен. Мы никогда не узнаем наверняка.
Но все же я знаю, подумала она. Все, что она услышала, подтверждало историю Китти о странном ночном посетителе. Значит, не ангел, а этот нездоровый мальчик стоял над Гретхен, забывшейся наркотическим сном. Она чувствовала, как ноша, которую передала ей Элис, давит на нее, вытесняя воздух из легких, тяжелая, как взрослый мужчина.
– Что ж, поступайте, как считаете нужным. Ему уже ничего не страшно, и мне тоже будет очень скоро.
– Я рада, что вы мне все рассказали, – сказала Джин.
Это была ложь, сказанная из милости. Ее охватила тоска по прежним тревогам и сомнениям. Теперь эти волнения казались такими уютными. В погоне за правдой она узнала то, чего было бы лучше не знать. Никогда уже она не сможет смотреть на Маргарет с былым невинным восторгом, не отравленным страхом за то, что может принести будущее.
– Передайте мне, пожалуйста, сумочку, – говорила Элис, показывая на тумбочку у Джин за спиной. – Я хочу вам кое-что показать.
Джин отыскала среди немногочисленных пожитков красный кожаный бумажник и смотрела, как Элис дрожащими руками вынимает покоробившуюся фотографию. На фото размером с игральную карту был темноволосый мальчик лет семи с крикетной битой в руках. Он стоял в саду, перед воротцами, нарисованными мелом на деревянной ограде, готовясь принять подачу, запечатленный в момент абсолютной сосредоточенности. Джин помимо воли вглядывалась, пытаясь уловить какое-нибудь сходство с Маргарет, но изображение было слишком мелким и не позволяло сделать никаких осмысленных сравнений.
– Это Вики до болезни, – сказала Элис. – Он был такой чудесный мальчик.
– Это видно.
– Обещайте не считать его чудовищем. Он и сам был еще ребенок. И если он сделал что-то ужасное, то это не потому, что он порочный, а потому, что больной.
– Хорошо.
– Что бы он ни творил, он единственное, что у нас осталось от моей сестры, и он столько для нас значил.
38
Джин взбиралась по лестнице с ужином на подносе – омлет с кусочком консервированной ветчины и стакан молока – и письмом от Дорри, которое пришло утром, а колокольчик все звонил. Сначала она решила, что этот маленький латунный колокольчик миссис Мэлсом подарила по доброте душевной, но после нескольких ночей, когда ей приходилось вскакивать с постели, чтобы ответить на его звонкий призыв, задумалась, не было ли это актом мести. Вернувшись из больницы, мать, кажется, вошла во вкус жизни в постели. Никакие намеки, уговоры и строгие увещевания не могли вновь выманить ее на лестницу. Ноги были слишком слабые, равновесие слишком шаткое, кресло слишком неудобное. Все, на что ее хватало, – это неверной походкой доковылять мимо лестничной площадки до ванной. О ступеньках и речи быть не могло.
– Выглядит неплохо, – изрекла она и навалила на тарелку кротовую горку соли. – На молоко подуешь… – и умолкла, осознав, что нечаянно начала было шутку, но не знает, как ее закончить.
Джин уселась на табуретку у туалетного столика и смотрела на свое отражение в двустворчатом зеркале – два бесконечных ряда Джин с одинаковым затравленным выражением лица устремлялись от нее вдаль.
– А ты сама не поешь?
– Нет, – ответила Джин. – Меня слегка подташнивает.
За последние сутки она не съела ничего, кроме одного тоста, и даже он на вкус был как зола. Посещение Элис напрочь лишило ее энергии и аппетита.
– Давай опять почитаем перед сном?
Она обнаружила, что, пока читаешь вслух, невозможно ни думать, ни волноваться, ни мучиться. Домашние дела, музыка, чтение про себя и любые другие традиционные способы отвлечься бессильны унять шум у нее в голове. Они очень неплохо продвинулись с “Девятью портными”. Конечно, мысли можно было сдерживать лишь некоторое время; как только она замолкала, они тут же начинали роиться вновь.
– Да, пожалуйста.
– А что пишет Дорри?
Сейчас ей как никогда не хватало сестры, с которой можно поделиться. Поговорить с кем-нибудь, совершенно не связанным с семьей Тилбери, кто бы слушал, не осуждая, – это помогло бы. Люди, по наблюдениям Джин, тяготели к одному из двух лагерей: сочувствующих и советчиков. Дорри, сама слишком большая гедонистка, чтобы чего-то требовать от других, была сочувствующей. Она только слушала и утешала. Мать, безусловно, принадлежала к противоположному лагерю. Собственная несчастливая жизнь отнюдь не сделала ее восприимчивей к чужим страданиям, напротив.
Мать пробежала глазами письмо, мысленно обводя то, что считала “новостями” – главным образом, известия о болезнях и здоровье, а также о достижениях близнецов. Вопросы, касающиеся ее зятя, Кеннета, которого она считала ответственным за то, что он выманил Дорри за границу, интереса не представляли.
– Да ну. Все про эту новую собаку. Они все от нее без ума. О, наконец-то: Мэри болела корью, но уже здорова. Питер выиграл кубок по шахматам. Больше никаких новостей.
– Тогда почитаем? – Джин взяла “Девять портных”.
– Я еще не доела.
– Какая разница? Ты же можешь одновременно есть и слушать?
– Ну давай.
Через час мать взмолилась о пощаде; ее сморило, и она больше всего хотела подремать. Джин закрыла книгу и удалилась, не испытывая облегчения от того, что ее отпустили. Остаться один на один с собственными мыслями было как делить камеру с сумасшедшим – очень страшно и некуда бежать.
Она чувствовала какой-то гнев на Элис за то, что та переложила на нее ношу, от которой не освободиться. Она никогда не сможет сказать ни Гретхен, ни Говарду, что Маргарет – плод изнасилования, а ангельские голоса могут предвещать наступление чего-то темного и разрушительного. Это было бы бессмысленно и жестоко и отравило бы им всю жизнь. И сама она уже не посмотрит на невинное личико Маргарет без того, чтобы тень этого знания не встала между ними. Отныне с ней всегда будут настороженность и страх.
Другая проблема была не такая серьезная, но сказывалась на ее настроении. Она не могла поделиться с Роем Дрейком – или с кем-то еще – своим открытием про Виктора, продолжая скрывать его от Гретхен. Но если она ничего не скажет Рою и опубликует статью, как они планировали, она совершит обман по отношению к нему, “Эху” и всем их читателям. Как она ни крутила это в голове, выхода не было. Тем не менее две вещи были очевидны. Преимущества, которые даст Маргарет объединенная семья, неоспоримы, и все остальные соображения улетучивались, как соломинки в ураган. И еще одно не подлежало сомнению: если говорить, то прямо сейчас; если промолчать сейчас, то уж и навсегда.
Джин лежала на кушетке в гостиной, а вокруг сгущалась ночь. Она твердо решила, что не сдвинется с места, пока не решит, как быть. Угли в камине остыли несколько часов назад, и температура быстро падала. Сквозь открытые занавески виднелся яркий лунный серп и пятна звезд. В безразличии вселенной было нечто величественное, но эта необъятность никак не уменьшала значимость ее дилеммы.
Время шло, что отмечалось жужжанием и скрежетом часов в коридоре. В три часа она подняла себя на ноги, хрустнув суставами, и, одеревеневшая от холода, вынула из материнского несессера для письменных принадлежностей листок бумаги и ручку.