Клэр Чемберс – Простые радости (страница 56)
Она вложила письмо в конверт и надписала адрес на Бедфорд-стрит, на случай если Гретхен уже вселилась в дом. Она рыскала в поисках марки – было абсолютно необходимо отнести письмо на почту прямо сейчас, пока она полна решимости и не дает ей ослабнуть. Там, в ящике бюро, была коллекция марок без штемпеля, которые оторвали от прошлых писем и сохранили, чтобы потом отпарить и использовать заново. Джин на минуту засомневалась, стоит ли так делать – ведь это наверняка незаконно и неуважительно по отношению к королеве, – но быстро убедила себя, что королева сама поступила бы именно так, хитро и экономно.
Она надела пальто и выскользнула из дома, медленно закрыв дверь без единого звука. До почтового ящика на углу Хамбро-авеню было всего несколько сотен ярдов по дороге. Все дома были темные и притихшие, с занавешенными окнами. Ее шаги звенели по холодной мостовой, когда она торопливо переходила дорогу и шла вдоль ограды парка. Деревья чернели на фоне бархатного неба; она чувствовала себя в восхитительном одиночестве, как будто была единственным храбрецом, выжившим после какого-то апокалипсиса.
Она на секунду замешкалась, но потом, воодушевленная своим мученичеством, втолкнула письмо в почтовый ящик. Какой-то прохожий подобрал розовую детскую шерстяную перчатку, оброненную во время прогулки по парку, и водрузил ее на ограду. Когда Джин проходила мимо, перчатка послала ей призрачное приветствие.
39
– Думаешь, религиозный символизм тяжеловат?
– Да – а также это наверняка кощунство.
Джин и фоторедактор Дункан сидели у него в кабинете и рассматривали фотографии Гретхен и Маргарет, сделанные юным Тони. Он отснял с натуры целую пленку фотографий матери и дочери, сидящих на кушетке на Луна-стрит, глядящих друг на друга и смеющихся. Маргарет закололи назад волосы, чтобы было больше похоже на прическу ее матери, и на многих снимках у них было совершенно одинаковое выражение лица. Еще он сделал постановочную фотографию Маргарет – точь-в-точь детский портрет Гретхен примерно в том же возрасте.
Девочка с азартом сыграла свою роль и с некоторым озорством передразнила устремленный вверх взгляд и мечтательное выражение лица. Юный Тони немного заигрался, заставив Гретхен принять позу Мадонны с молитвенно опущенным взором, и так поставил освещение, что вокруг ее головы как будто сиял нимб.
– Эту можем прямо сейчас выкинуть, – сказала Джин. От любого намека на божественное вмешательство ее начинало тошнить. – Мы не пытаемся утверждать, что случилось чудо. Наша позиция состоит в том, что это необъяснимая тайна.
– А бывают еще какие-то? – поинтересовался Дункан.
Джин взглянула на него с раздражением.
– Это великолепный образ – и в духе праздника. Не понимаю, почему ты не хочешь его использовать.
– Я близко знакома с этой семьей. В последнее время им пришлось нелегко. – Она внутренне съежилась от такого преуменьшения. – Не хочу, чтобы они стали объектом поклонения религиозных сумасшедших.
– Если историю подхватит какая-нибудь национальная газета, ты все равно ничего не сможешь сделать.
– Да, знаю.
Джин почувствовала, как внутри закипает привычная тревога. На редколлегии на прошлой неделе договорились, что статья выйдет на первой полосе в первую пятницу декабря – серьезный журналистский успех для Джин, который при этом не принес ей никакого удовольствия. И теперь она находилась в противоестественном положении: надеялась, что статья выйдет и забудется, не наделав шума.
– Это будет для тебя полезно – твое имя на видном месте, – сказал Дункан.
Она слабо улыбнулась ему.
– Полгода назад я тоже так думала. С тех пор многое изменилось.
Желание поделиться с кем-то своим секретом было почти непреодолимым. Дункан бросил на нее вопросительный взгляд. За все годы, что они пересекались, они ни разу не разговаривали ни о чем, кроме работы. Если возможность поделиться какими-нибудь подробностями личной жизни и возникала, они ею не пользовались и даже ее не замечали. Соблазн и момент прошли; Джин взяла себя в руки и вновь сосредоточилась на исключительно профессиональных вопросах.
Они остановились на том, что студийные портреты будут на первой полосе, а один из более непринужденных снимков матери и дочери – на шестой, вместе с продолжением. Дункан сделал пометки на контактных отпечатках.
– А можно мне такую же? – Джин показала на фотографию Маргарет. – Я хотела бы всегда представлять ее себе именно так.
– Разумеется, – сказал Дункан; если его и поразила грусть в ее голосе, он не подал виду.
С тех пор как она написала Говарду, прошло больше недели, и дух праведности, который окрылял ее, когда она предавала письмо почте, улетучивался с каждым днем. От Говарда не было ни слова о том, что он получил письмо, хотя оно вряд ли стоило благодарности, и у нее не было способа узнать, связался он с Гретхен или нет. Отказавшись от всяких притязаний на Говарда, она должна смириться с тем, что ей теперь не полагаются новости и что, скорее всего, она больше никогда от него ничего не услышит.
То, что она поступила правильно, не принесло ей и доли того утешения, на которое она надеялась. В отсутствие постоянной похвалы добродетель порождает одиночество. Часто она, сидя за столом, посередине какой-нибудь работы вроде сочинения очередных “хозяйкиных хитростей” или “свадебных зарисовок”, теряла нить и вперялась в пространство, унесенная воспоминанием о том, как Говард был к ней добр.
Это мечтательное состояние могло длиться десять или пятнадцать минут, пока звонок телефона или появление коллеги не возвращали ее обратно на землю. Иногда, когда грусть грозила обернуться отчаянием, она уходила из газеты, быстро шагала к Уиллет-Вуд, шла по тропинке, по которой они бродили в их последнюю встречу, и позволяла себе пролить сколько-то целительных слез. Она знала, что на работе ей не очень удается скрывать свое несчастье, потому что люди, раньше обращавшиеся с ней как со своим парнем, теперь или избегали ее, или проявляли нехарактерную для себя деликатность. Никем не любимые задания, раньше достававшиеся ей, направляли в другие отделы; таинственным образом появившиеся добровольцы брались за то, что она начала и не смогла закончить.
Ларри, вместо того чтобы, как обычно, по нескольку раз в день стрелять у нее сигареты, приносил ей купленное в пекарне в Петтс-Вуде по дороге на работу пирожное с заварным кремом и оставлял у нее на столе. Даже грозная Мюриэл остановила Джин в туалете, куда та зашла побрызгать лицо холодной водой, и предложила принести буклет из Школы йоги, в котором пропагандировалось динамическое дыхание и другие омолаживающие техники. Люди добры, говорила себе Джин. Мне очень повезло.
Вечера были испытанием, потому что рано темнело и оставалось слишком много времени на раздумья, но ее то и дело призывал материнский колокольчик. Горевать было утомительно, и она рано ложилась, но это же горе не давало ей уснуть, и она не могла выспаться.
Она пыталась вспомнить, как она жила до того, как всего полгода назад встретила Тилбери. Дни шли без особых эмоциональных взлетов и падений; работа и домашние ритуалы, сопровождающие каждое время года, были достаточно разнообразны, приносили удовлетворение и наполняли жизнь. Простые радости – первая за день сигарета; стаканчик хереса перед воскресным обедом; плитка шоколада, разделенная на части так, чтобы хватило на неделю; книга из библиотеки, только что опубликованная, первозданная, которой еще не касалась чужая рука; первый весенний гиацинт; аккуратно сложенное в стопку свежевыглаженное, пахнущее летом белье; сад под снегом; незапланированная покупка канцелярских товаров для ее ящичка – были в этой жизни достаточной наградой. Она гадала, сколько лет – и хватит ли их – понадобится, чтобы усмирить чудовище пробудившихся в ней желаний, и она сможет вновь безмятежно принимать свое ограниченное существование. Путешествие в любовь было таким непринужденным и изящным, а обратно приходилось карабкаться – долго и мучительно.
Однажды вечером, устроив мать на ночь и чувствуя, как давят на нее стены, Джин выскользнула из дома и дошла до церкви. Она не была религиозной, но считала себя принадлежащей к христианской культуре и, пока не произошла размолвка из-за вязаных кукол, сопровождала мать на службу по основным праздникам.
Как раз заканчивалась спевка хора, и певчие расходились, застегиваясь на ночном холоде и выкрикивая слова прощания, так что Джин постояла в садике дома приходского священника, пока не стихли последние шаги. Тяжелую деревянную дверь еще не заперли, и она зашла в прохладную темноту и уселась на заднюю скамейку, будто готовая быстро удрать от Бога, на случай, если Он появится.