Клэр Чемберс – Простые радости (страница 57)
Сквозь витражные окна проникал свет яркой луны. Тускло поблескивал алтарь; везде царил покой. У нее никогда не было привычки молиться ни за себя, ни за других, и она не опустится до этого сейчас только потому, что ей что-то нужно. Вместо этого она сидела и вбирала тишину и запах полированного дерева и воска свечей и древних камней. Шли минуты, ее глаза наполнились слезами, и она позволила им беспрепятственно катиться по щекам, скапливаться в уголках рта и стекать по подбородку.
Вдруг раздался шум – оглушительный в тишине – и дверь в ризницу приоткрылась, впустив полоску света. Внезапно возвращенная к реальности, Джин поспешно вытерла слезы рукавом пальто, и тут в дверях появилась такая же напуганная миссис Мэлсом.
– Господи Боже, – сказала она, хватаясь за сердце и вглядываясь во мрак. – Я не ожидала, что тут кто-то до сих пор есть.
На ней была меховая шапка, которая пригодилась бы в русских степях, и варежки из овчины, несколько мешавшие ей справиться с задвижкой.
– Прошу прощения, – сказала Джин и поднялась. – Я просто…
– А, это вы, Джин, – сказала миссис Мэлсом. – Я не хотела вас напугать. Я задержалась после хора, чтобы разобраться с нотами – они были все вперемешку. – Она присмотрелась. – Что случилось, моя милая?
Джин отчаянно заморгала. Она могла вступить на тропу отрицания и поспешного бегства или принять предложенное ей сочувствие. Ее кольнуло воспоминание – как горемычная дочь из отеля в Лаймингтоне отвергла протянутую ей дружескую руку. Из-за этой гордыни в ту ночь были унижены они обе. Озарение, запоздалое, но ослепительное, открыло Джин глаза на истину: когда принимаешь помощь, обе стороны становятся богаче. Она благодарно улыбнулась миссис Мэлсом.
– Ничего серьезного, но, по правде говоря, мне довольно грустно. Когда я смотрю в будущее, все кажется каким-то… безрадостным.
Рука в варежке легла ей на плечо.
– Мне очень жаль. Несладко вам приходится, – был ответ. – Давайте-ка пойдем в ризницу, и я поставлю чайник.
– Спасибо. Вы очень добры.
Из этой встречи вышло кое-что полезное. Джин не стала раскрывать никаких деталей своих недавних горестей, связанных с семьей Тилбери, но намекнула на любовную историю, которая закончилась, оставив по себе только сожаления и чувство одиночества. Речь зашла и о сужении материнских горизонтов, и миссис Мэлсом немедленно вызвалась прийти посидеть с ней в субботу днем, чтобы Джин могла хоть немного насладиться свободой. Они сыграют в карты, или поболтают, или будут молча вязать крючком – как миссис Суинни захочет. Она не сомневается, что в церкви есть добрые люди, которые с радостью сделают то же самое в последующие субботы. И может быть, в конце концов, мать можно будет уговорить опять спускаться вниз.
Никакого средства от разбитого сердца она, конечно, предложить Джин не могла, да и не пыталась. Оставались только проверенные временем методы – быть стойкой, отвлекаться, работать, – которые были Джин прекрасно известны; она уже прибегала к ним однажды в истории с Фрэнком и не особенно верила в их действенность. Предыдущий опыт научил ее, что боль не будет длиться вечно, но и не сойдет на нет плавно и постепенно, а будет набегать сокрушительными волнами, и какие-то из них все еще смогут сбить ее с ног.
Был первый вторник декабря, за несколько дней до того, как “Эхо” напечатает “Загадочный случай «Девы-Матери»” на первой полосе, когда Джин ударило такой волной. Она наводила порядок у себя на столе и складывала в папку всю переписку и заметки. Личные письма Говарда, отправленные на ее домашний адрес, не были включены в этот архив, а оставались в ящике ее туалетного столика в ожидании того дня, когда она достаточно окрепнет, чтобы их перечитать. От вида почерка Гретхен на том самом первом кратком письме –
– Я выйду пройдусь, – шепнула она Ларри, который в своем углу кабинета разговаривал по телефону, положив ноги на стол.
Он показал ей большой палец, не прерывая беседы.
Было как раз такое время дня, когда зимнее солнце стоит чуть над горизонтом, но совсем не греет. Ее тень растянулась на всю тропинку, длинные размашистые ноги переступали ножницами; она шла, пиная последние колючие скорлупки каштанов и чувствуя, как хрустят под ногами ветки. Она слышала где-то вдалеке крики играющих детей и лай собаки в чаще леса. Шарф остался на крючке в кабинете, и холодный воздух врывался ей уши.
Как всегда, она пошла по той тропинке, по которой они ходили с Говардом, и повернула назад в том месте, где они прекратили прогулку. В серой дали из тумана появилась какая-то фигура, пятно шляпы и пальто. Она узнала не столько силуэт, сколько походку, неповторимую, как отпечаток пальца, и застыла на месте, но, когда он приветственно поднял руку, поспешила к нему.
– Я был в конторе. Твой коллега сказал, что ты ушла погулять, и я догадался, что, наверное, сюда.
– Почему ты не на работе? – Как глупо, что из всех возможных вопросов этот первым пришел ей в голову.
– Я хотел тебя увидеть и не мог ждать, закрыл магазин. Знаешь, если ты владелец магазина, это можно.
Они остановились на тропинке примерно в ярде друг от друга, руки в карманах, не совсем понимая, как им теперь здороваться.
– Как ты? Как Гретхен?
– Насчет Гретхен не знаю. Я несчастен. Твое письмо меня почти прикончило.
Надежда, этот коварный друг, принялась за свои уколы и нашептывания.
– А я чуть не умерла, пока его писала.
– Я все думал и думал о том, что ты написала, и пытался понять, как это может быть, потому что знаю, что ты добрая и мудрая, но я не могу. Я не могу от тебя отказаться.
Джин почувствовала, как по жилам побежала радость, размораживая кровь. Она честно пыталась быть храброй и поступить хорошо и достойно, но она не могла это сделать за них обоих.
– Я думала, что могу. Но это оказалось ужасно. Хуже, чем я могла себе представить.
Он притянул ее к себе, и они вцепились друг в друга, как будто испугавшись (так показалось Джин), что какие-то невидимые руки оторвут их друг от друга. Но он был надежный, как дерево; он сильный, он выдержит все.
– Я проезжал мимо твоего дома в надежде хотя бы увидеть тебя в окне.
– Я собиралась быть сильной и гордой, а превратилась в развалину.
– И все эти мучения зря. – Он стал целовать ее в губы, четыре, пять, шесть раз, пока она со смехом не отстранилась.
– Ты говорил с Гретхен?
– Да, это был очень длинный разговор. Я ей сочувствую, но считать, что мы можем “все починить”, как будто брак – это пара порвавшихся штанов, – это чушь. Я не могу до нее дотронуться, а она до меня.
– А как же Маргарет?
– Да хоть сотня Маргарет, ничего все равно бы не вышло.
– Пока Гретхен не ушла, все было неплохо.
Она и хотела бы не спорить больше, но ей нужно было услышать, как ее доводы разбиваются, пункт за пунктом.
– Да, и если бы она этого не сделала, я бы никогда ее не оставил. Я бы хранил свои чувства к тебе в запечатанной коробке, и ты тоже. Но она ушла, и это меня освободило. И теперь, когда я испытал настоящую любовь – страсть – с тобой, я не могу вернуться. Ты видишь, в чем разница?
– Думаю, да.
Они осмелились ослабить объятья, чтобы друг друга видеть. Одно из преимуществ одинакового роста – глаза на одном уровне.
– Я знаю, что секс – это не все, но это и не ничто. Это часть супружеской любви, может, даже самая большая. Думать, что Гретхен вдруг похоронит свое отвращение и что я смогу с ней снова заниматься любовью, зная, что она чувствует на самом деле, – это совершенное безумие.
– Ты ей это объяснил?
– Да, конечно. Мне кажется, я в конце концов до нее достучался.
– И что она будет делать? Останется с Мартой?
– Наверное. Ей нужно быть с кем-то.
– А ты рассказал ей обо мне – о нас?
– Нет. Я не знал, есть ли эти “мы”.
Он снял свой шерстяной шарф и намотал ей на шею, он без слов понимал, что она мерзнет.
– И я терзаюсь из-за Маргарет, не сомневайся, но ущерб, если это можно так назвать, уже нанесен. Конечно, она была бы очень рада, если бы Гретхен вернулась и мы все зажили вместе, как прежде. Но представь себе, каково ей будет, когда через несколько месяцев все опять развалится – а это неизбежно.
– Я думала, моя жизнь закончилась.
– Знаю. Все, что ты чувствовала, чувствовал и я.
Счастье плавно струилось, а реальность была шершавая, с острыми углами.
– А как же мы сможем быть вместе?
– Мы будем терпеливы и настойчивы. Нужно будет все рассказать Гретхен. И Маргарет. И твоей матери. Это будет непросто, Джин.
– Да.
Она содрогнулась при мысли о предстоящих бурных событиях, но его решимости хватало на двоих. Другой, уже опробованный вариант, оказался непереносимым. Секретов быть не должно. За исключением одного-единственного, который нельзя облечь в слова и который она будет вечно держать в себе. Пусть они верят в невинность, и чудеса, и ангельские голоса; это будет ее дар им всем.
– Я не могу оставить мать. Ты знаешь, что это невозможно.
– Знаю. А я не могу оставить Маргарет. Значит, пока мы не можем быть вместе все время. Но все равно можем друг друга любить, и видеть тебя только раз в неделю лучше, чем ничего.