Клэр Берест – Черного нет и не будет (страница 7)
За столом их собралось человек двадцать, из мексиканцев только Диего и Фрида. Изъясняясь на английском лучше, чем она, Ривера с особым очарованием говорит без умолку, ублажает публику монологом и два раза прерывается на жевание, на глотание; он рассказывает про Париж, Москву, Италию и Испанию, про закулисье политических интриг своей страны, про то, как выглядят пирамиды в городе Теотиуакан на рассвете, про непревзойденного Гойю, про невыразимую красоту своей родной Мексики,
«И как этот человек может работать на голодный желудок больше пятнадцати часов подряд и пить при этом только молоко?» – задумалась Фрида. Только Диего отложит кисти, как сразу натягивает свой мессианический костюм людоеда. Отец, как насытить брюхо Всевышнего? А его прожорливого сына? Американки с волнистыми укладками и безупречным маникюром взгляда от него не могут оторвать, да и мужчины тоже, Диего – всеобщее развлечение.
Живя уже два месяца в Сан-Франциско, они примерили на себя, словно удушающее жемчужное ожерелье, светскую жизнь, их повсюду приглашают, ждут, вожделеют, словно светил мировой моды, ее муж привлекает внимание больше, чем любая другая
Как он говорит, «Жду не дождусь, когда у меня появится идея фрески».
Диего любуется мостами, дополняющими ультрасовременную инфраструктуру, скоростными автомагистралями, заводами в пригороде, рабочими в комбинезонах, с чувством счастья думает обо всем этом на знаменательных, полных братской любви собраниях рабочих и на футбольных матчах – по накалу страстей корриде не уступают! Но больше всего он очарован результатами машиностроения; «Инженеры, вот истинные творцы!» – говорил муж Фриде. Усевшись на пассажирское кресло, парочка часто передвигается на машине – ни один из них не может справиться с рулем. Они мчат по оживленным улицам и выезжают к не скрывающим своей красоты бескрайним равнинам, апельсиновым рощам и полкам секвой. Диего наслаждается, ликует. За пределами Мексики Фрида никогда не видела его таким приветливым, его, величайшего мексиканского художника.
А Фриде нравится любоваться портом Сан-Франциско, островом Алькатрас, названным в честь испанской птички, холмами на горизонте; но, в отличие от Диего, что смотрит на все как на красивую почтовую открытку, она повсюду видит нищету, у величественных зданий замечает ослабленных, вшивых попрошаек. Безработица началась здесь в 1929 году, Фриде рассказывали о крупных протестах, сопровождаемых криками про всеобщий голод.
За день до того, как Диего сообщил ей о приглашении поработать в США на толстых лысых капиталистов в подтяжках и с сигарой во рту – именно так он изображал их на фресках, – Фриде приснился кошмар: она проснулась в поту, не могла долго успокоиться. Во сне Фрида прощалась с семьей и собиралась в
На следующее утро неуемный Диего сообщает ей, что приглашен к гринго. «Фрида, на наших глазах строится будущее! Мы все живем в одной стране! В Америке!» – увлеченно говорил он. Это чудо, что его пригласили: с приходом к власти непреклонного Элиаса Кальеса монументалисты лишились поддержки государства. Отставка министра образования Хосе Васконселоса положила начало массовому расторжению договоров с художниками. В Мехико началась настоящая охота на ведьм: коммунистов арестовывали, сажали в тюрьму, и дело иногда этим не заканчивалось.
Фрида понимает, что в Штатах они будут в безопасности и что оживленная творческая среда американцев – это чудесная возможность для Диего, но из-за предостерегающего сна в ней засела смутная печаль, и потому неподдельную радость мужа она не разделяла.
До отъезда Фрида написала автопортрет и в путешествии собиралась подарить его Диего. На фоне изображен
«Фридочка, я всегда знал, что ты волшебница», – приехав в Штаты, сказал он.
На полотне она с внушающей тревогу точностью изобразила этот город, который никогда не видела, город страны, на землю которой ступила впервые.
Она написала Сан-Франциско.
Девушка, сидящая от Риверы справа, с таким рвением пытается уловить каждое его слово и поймать хоть горстку всеобщего трепета, что вот-вот вывернет свою лебяжью шею. Не отстает от нее и соседка слева. На Фриду Диего не смотрит, на вершине своей горы он недосягаем, всемогущ, никто ему не нужен. Все эти женщины для него не более чем конфеты, завалявшиеся на дне кармана, леденцы про запас, которые можно лизнуть, если захочется сладкого, для него они ничего не значат, но обойтись без них он не может. У официанта Фрида просит текилы – девчачье вино в нее больше не лезет. «А еще лайма, самого что ни на есть настоящего!» – кричит она пингвину.
Лайм – кислый вкус, вкус неба.
Напротив нее сидит фотограф Эдвард Уэстон, о нем много рассказывала Тина Модотти – он ее наставник и любовник. Несмотря на то что живет Эдвард в Сан-Франциско, он очень хорошо знает Мексику и говорит на испанском. Они понравились друг другу с самой первой встречи, очарованный нарядом, что после свадьбы с Диего Фрида носит не снимая, он хочет ее сфотографировать.
– Эдвард, Тина мне часто о тебе рассказывает. Она говорит, что вы словно из одного теста слеплены.
– Как и вы с Диего.
– Когда вы переодеваетесь в одежду друг друга, вас становится не узнать. А я в рубашке Диего и утонуть могу.
– Тина очаровательна. Готов весь день фотографировать ее без остановки, пока она расхаживает по дому голая, будто меня нет.
– Эдвард, ты же знаешь мексиканские песни? – неожиданно спрашивает Фрида.
В другом конце зала слышится шум – Диего прерывает разговор. Гости один за другим поворачивают голову и видят залезшую на стол Фриду, с остервенением она запевает хриплым, достаточно громким для ее маленького тела голосом
Вот и веселье началось.
Вот и Диего на секунду впился взглядом в свою двадцатилетнюю жену, она шепчет ему, словно Мефистофель: «
Как же сильно он ее хочет!
Карминовый красный
Проснувшись, первым делом Фрида проводит рукой по кровати в поисках Диего; нащупав теплое тело, она вздыхает с облегчением, но постель иногда оказывается пустой: Диего жаворонок, вставая в шесть утра, отправляется работать не покладая рук над калифорнийской