Клэр Берест – Черного нет и не будет (страница 6)
Эта громоздкая кровать из цельного дерева стала ее домом, ее клеткой. Фрида умоляла, чтобы ложе украсили, и тогда мать увешала его по периметру фотографиями, лентами, открытками с изображением распахнутых окон и леса, а сестра Кристина, чтобы развеселить ее, нарисовала странных человечков и приколола их на столбы. Что ни день, то появляется рисунок: Фриде стоило только повернуть голову направо, потом налево – и на мгновение она могла увидеть что-то другое, не этот деревянный потолок и не балдахин, который все больше и больше напоминал ей крышку гроба. Она смотрит на опускающийся сверху полог и всеми силами пытается заметить что-то большее, увидеть то, что за ним, рассмотреть невидимое,
Маленькой девочкой Фрида проводила тайный обряд. Сидя в своей комнате, она дула на оконное стекло и, когда оно запотевало, пальцем рисовала дверь, представляла, как входит в эту дверь, расположенную на другой стороне улицы – в том месте, где молочный магазин «Пинс
Сама с собой Фрида была в согласии, и в доме, полном сестер, сиюминутных желаний и ограниченных свобод, это согласие придавало ей особую силу. Как бы она сегодня хотела нарисовать на потолке дверь и улететь далеко-далеко, но ей не шесть лет, и где прячется ее воображаемая близняшка, какими потаенными тропами до нее добраться – она не знает. И тогда Фрида обращается к отцу и просит его прикрепить на верхнюю перекладину кровати зеркало. Гильермо Кало тут же подчиняется. Он готов исполнить любое дочуркино желание – только бы она не страдала. Он прикрепляет сверху на столбы кровати огромное зеркало – так чтобы, не двигаясь, Фрида целиком видела свое окаменевшее тело.
Фрида видит Фриду.
Лицом к лицу.
Две Фриды пристально смотрят друг на друга. И, глядя весь день в зеркало, она проходит через него, находит то потерянное окно, что когда-то вело к двойняшке.
Фрида заказывает у отца кисти, краски, мольберт и холст.
И вмиг принимается изображать действительность.
Серо-синий
Фрида рисует ради Алехандро; она рисует, чтобы забыть о своих искалеченных ногах; рисует ради близняшки, потерянной в букве «о» на вывеске молочного магазина «Пинс
Фрида изображает автопортрет в бархатном платье цвета европейского вина с глубоким вырезом – таким глубоким, что туда можно нырнуть. Шея ее бесконечна, через ткань проглядывают затвердевшие соски. На фоне море серо-синего цвета, чуть ли не черное, дышит, и волны его вздымаются. Они губительны.
На обороте первого полотна она пишет:
Ниже она пишет на немецком, родном языке своего отца:
Фриде было не семнадцать лет, а девятнадцать – и что с того? Она одним взмахом стирает Аварию, она решает, выворачивает действительность, имеет на это право. К тому же Фрида никогда не понимала, почему не может выбрать себе имя и дату рождения.
Она пишет Алехандро письмо: это картина для него, и он может повесить ее на уровне глаз, чтобы не забывать, как выглядит его Фрида.
Конечно же, Фрида рисует не ради вышеперечисленных причин, рисует она без причины, без цели, без амбиций; она не знает, зачем рисует, и такого вопроса себе не задает. Рисование помогает ей облегчить боль. Она рисует, потому что прикована к кровати, потому что всегда любила держать в руках карандаш, потому что больше не может целовать очаровательных мальчиков, потому что Алехандро отрекся от своей
Сегодня все по-прежнему.
Сапфировый синий
– Товарищ Ривера! – сложив руки рупором, кричит этим утром у Министерства образования Фрида.
Забравшись на строительные леса, на высоту трех метров, мастер наконец-то услышал свое имя, обернулся и выглянул вниз. Там уверенно стоит девочка, лицо обращено к нему, смотрит на него диким взглядом, волосы собраны в хвостик; на самом деле не такая уж и девочка, красивая круглая грудь чуть выглядывает из-под свертков, что она крепко держит под мышкой.
– Что еще? Я работаю.
– Мне нужно кое-что вам показать.
– Мне некогда,
– Ривера, спускайся.
Наглость маленького создания рассмешила его, но он этого не показал; Диего рисует уже восемь часов, он рисовал всю ночь, можно и позволить себе отдых, особенно если этот отдых связан с женщиной. Спускается со своего Олимпа к девчушке. Оказывается напротив нее: рост метр девяносто и ширина плеч мастодонта забавно смотрятся на фоне упрямой колибри. Он предупреждает, что занят.
Она принесла две картины, ей нужно его
Не моргая, Фрида ждет реакции самого известного человека Мексики.
– Поставь их у стены на солнце и отойди.
Вытерев руки о рубашку, Диего прикуривает сигариллу с кольцом сапфирового цвета, маленькую сигариллу, что пахнет шафраном. Он долго смотрит на картины, потом поворачивается к Фриде, открывает рот, но, ничего не сказав, снова устремляет взгляд на картины. Молчание нарушает вопросом: где она живет.
– В Койоакане.
– Я приду в воскресенье, а пока нарисуй еще одну.
– Но мнение мне нужно сейчас!
– То, что я потащусь в воскресенье в Койоакан, уже о чем-то говорит. Мы нигде не встречались? Лицо у тебя знакомое. Голос, может. Я бы ни за что не забыл эти наглые брови.
– Нет.
Он протягивает Фриде пачку спичек, и она пишет на ней свой адрес.
Девчонка уже почти ушла – хромая, отходит все дальше, грациозная и очень гордая, – и вдруг мастер кричит ей:
– Как твое имя?
Но она не обернулась, в ее уходе все прекрасно.
Часть II. США, 1930–1932. Красный
Появился при ацтеках. Tlapali[30] запекшейся крови самого яркого оттенка, отдающего стариной, как у плодов опунции. Крови? Кто знает!
Ализариновый красный
Уже два часа они сидят за столом и объедаются, одно блюдо сменяется другим: устрицы, стейки с кровью, булочки с разной начинкой, жирная, манерная