Клэр Берест – Черного нет и не будет (страница 8)

Потом Фрида одевается. Как написал Уитмен, «Я украшаю себя, чтобы подарить себя первому, кто захочет взять меня»[38]. Она одевается долго, тщательно, это ее успокаивает. Собрать наряд из множества юбок, платков, туник – словно подобрать цвета для палитры. С сомнением берет то одно, то другое, сочетает между собой, разглаживает складки, приходит к компромиссу. Она надевает подъюбники, края которых ювелирно расшила эротическими посланиями. Фрида будто натягивает на себя вторую кожу. После дополняет наряд фетишистскими украшениями: поясом, бусами доколумбовской эпохи, стекляшками и гватемальскими цепочками, растительными украшениями – бугенвиллеями, фиолетовыми розами, бледными орхидеями; следом Фрида причесывается в соответствии с важным ритуалом. Она создает прическу, словно пишет картину: вплетает в волосы ленты или шерстяные нитки, лепит из материала корону, украшает ее, смазывает растительным маслом – соблюдает все необыкновенные этапы сакраментальной обязанности; завершается все легким макияжем, подчеркивающим натуральную красоту: помадой, иранской рисовой пудрой и румянами, черным карандашом для бровей – нужно придать им объем, красным лаком для ногтей, она мажет руки кремом, меняет кольца (Фрида всегда спит в кольцах), выбирает и золото, и серебро, надевает серьги, наносит духи на затылок, запястья и между грудями.

Вот она и стала Фридой Ривера.

Она стала легендой.

Бывало, еще девчонкой, Фрида переодевалась в мальчика: рубашка, галстук, пиджак, брюки и ботинки. Для семейной фотографии она добавила к образу карманные часы, трость и гордый взгляд. У нее были короткие волосы, иногда зачесанные назад гелем, никакой макияж Фрида не признавала. Ее мать приходила в ужас, а отца, единственного мужчину, запертого в доме с шестью дочками, все устраивало.

Предложение Диего сделал ей, рассказывая шутку. Ex abrupto[39]. На тот момент они были знакомы почти год. Начиналось лето 1929 года. Они возвращались с партийного собрания, где никто никого не слушал.

Предложение было сделано бесцеремонно, под покровом ночи, буквально на бегу, потому что начинался дождь, такой мелкий, что даже не промокнешь, этот дождь всего лишь затуманивает мысли и напускает дымку робкой меланхолии.

– Для тебя, Диего, нет ничего серьезного, только живопись. Может, еще коммунизм.

– Ты забыла упомянуть женщин! – по-доброму пошутил он.

– Ты был женат уже два раза.

– Это точно, а значит, в этом деле я дока. В Париже я встречал испанского художника, Франсиса Пикабиа, знатного Дон Жуана, любителя красоток, особенно танцовщиц. Несмотря на это он не отводил взгляда от своей жены. И красота тут ни при чем. Она единственная зажигала в нем свет. Однажды он сказал мне: «В этой жизни люди женятся, и если им становится скучно, то разводятся». Вот и все.

– Почему тогда твой парижский друг продолжал бегать за каждой юбкой?

– Фридочка, ну нужно же подкрепляться!

– По-твоему, я вкусное блюдо?

– Сок твой нежнее сока плодов черемухи.

– И что изменится после свадьбы, товарищ?

– Для начала Гильермо Кало перестанет, когда я захожу за тобой, смотреть на меня словно я олицетворяю восьмую казнь египетскую, обрушившуюся на его бедную немецкую голову.

– Диего, но тебе больше не придется заходить за мной, может, тут и кроется загвоздка.

– Дитя моих глаз[40], – любовно прошептал Диего и, наклонив свое внушительных размеров тело, обнял Фриду – уличные фонари вдруг замерцали и погрузили парочку в неожиданную темноту ночи.

– Ривера, я не зажигаю в тебе свет. Кажется, я тушу его.

Действительно ли улица Виолета, по которой они шли, была окутана тьмой? Или память Фриды прошила в воспоминаниях эту неожиданную развязку? Но именно так она описывала предложение руки и сердца, отвечая на вопрос, как они стали мужем и женой. Фрида заметила, что этот вопрос интересует всех любознательных; у нее не было желания рассказывать, что брак для Диего не более чем игра, в которой правила выбираются всеобщим голосованием: она решила, что он хотел сделать ей приятно, многие для этого дарят ожерелье или цветок, да и на самом деле Диего терпеть не может, если день проходит без происшествий, без толики драмы или атмосферы.

Алый красный

Оформлением документов занималась только Фрида. Ей было плевать, замужем она или нет; просидев все детство на церковных лавках, Фрида объявила себя атеисткой, она не стала хранить себя для кого-то определенного, ей нравились разные люди, к браку, предвестнику скорой гибели, она относилась с настороженностью, как и ко всяким ограничениям, напоминающим о ее собственном мучении – гипсовом корсете, что сжимал многострадальную грудь.

Гордой или легкомысленной, ей не было плевать, замужем ли она за Диего Риверой.

Совсем наоборот.

Вот она и оформляет документы.

Как кто-то сказал, «Жизнь – это приключение, наполненное документами».

Значит, никакой мессы – с семейством Кало трудно было договориться на простую формальность. Не скрывая своего разочарования, Матильда не столько соблюдала обычаи, сколько просто окропляла след дочери святой водой, да и, в конце концов, величайший художник Мексики – звучит не так уж и плохо. Матильда давно оставила попытки контролировать свою третью дочь. Что касается Гильермо, то его терзали сомнения и переживания; в хромоножке он души не чаял, из всех дочек ближе ему считалась Фрида, хоть он и воспитывал ее – в отличие от остальных сестер – как мальчика, мальчиком она не была, совсем не была, и после надругательства над ней автобусом он мечтал спрятать эту разбитую жемчужину в безопасное, укромное место, но сомневался, будет ли Фрида в безопасности с Риверой.

Значит, никакого священного таинства, только поход в ратушу к мэру Койоакана; не стоит звать гостей и просить их аплодировать после данного согласия, о свадьбе никому не сообщили, свидетелями Фрида попросила побыть незнакомцев, пойманных на углу улицы: парикмахера, водителя и судью – хороша компания!

Но все-таки Гильермо Кало настоял на своем присутствии в мэрии: когда начали зачитывать статьи закона, он торжественно встал.

При виде белого свадебного платья Фрида фыркнула; преподнеся его, Матильда неловко попыталась показать свое одобрение (может, смирение), для нее это было последнее проявление нежности, если не дань традиции, в какой-то степени она причислила несносную Фриду к своему материнскому лону, к родословной. Платье, расшитое кружевом и украшенное тесемками, приталенное и с высоким воротом, было привезено из Европы, когда-то давным-давно Матильда надела его в церковь на свадьбу с Гильермо; оно выглядело безупречно, его хранили с таким же трепетом, что и урну с прахом: с любовью, грустью и страхом защищали от изнашивания и моли парочкой таинственных мазей, рецепты которых передавались заговорщическим шепотом от женщины к женщине.

Платье так и осталось висеть на вешалке, Фрида ничего не сказала, но, выходя из комнаты, взяла мать за руку и крепко сжала; они стояли одну секунду, две, три, но друг на друга так и не взглянули.

– Диего, моя дочь сущий дьявол. Можете похвастаться таким же характером? – спросил на ступеньках мэрии сеньор Кало у своего нового зятя.

– Похвастаться – нет. Но, Гильермо, я обещаю: над бездонной пучиной никогда не отпущу ее руки.

Гильермо слушает, как мэр выдает его дочь замуж, рассматривает ее со спины: одета в национальное платье женщин Теуантепека, зеленого цвета оттенка ночного моря, одолжила она его у домработницы-индианки, раньше он не видел, чтобы дочь так одевалась. В пучок волос вставлен цветок.

Несмотря на то что по природе своей отец Фриды сдержанный и робкий, он вдруг с удивительной уверенностью вскакивает с места и вскрикивает: «Господа, ведь мы не разыгрываем комедию?» И снова садится, будто стесняясь собственной выходки и не особо понимая, сострить ли решил, или это вырвалась из него метафизическая гнусность, словно из Гамлета, что задавался вопросом быть или не быть, – он так любит читать Шекспира, он так любит свою дочь.

Церемония подходит к концу.

Фрида поворачивается к отцу, глядя в лицо, вырывает из волос цветок, вставляет его в бутоньерку и делает странное заявление:

– Как жаль, что я плохо тебя знаю, Гильермо Кало.

Жребий в эту секунду брошен.

Огненный красный

Начиная с самого первого дня в Америке Фрида всегда – или почти всегда – одевалась с тщательностью, с утонченностью, а потом шла к Диего на обед. Она относила ему еду: рисуя, он погружался в забвение и не отрывался от работы. При технике murales нельзя терять ни минуты, нужно закончить, прежде чем высохнет штукатурка. А Диего – пурист. Методы рисования он перенял во время путешествий в Италию: писать a fresco, по-сырому. Для себя он открыл фрески Джотто[41], говорит о них увлеченно. Слой штукатурки высыхает примерно через десять часов, а это значит, что на работу остается часов семь-восемь, потом она застынет в веках, если можно так выразиться, и, чтобы исправить, ее придется разрушить. К тому же при смешивании пигмента с водой получается летучая краска, можно только гадать, что выйдет, а художник во время работы не может отойти и окинуть взглядом все полотно. Сколько трудностей, и каждая завораживает Риверу!

Когда на лесах появляется Фрида, Диего дает согласие на перерыв. Она протягивает ему корзинку, всегда украшенную салфеточкой и только что срезанными цветами, а он рассказывает о встреченных трудностях и маленьких победах над материей. Болтая, они обсуждают, как движется работа над mural, вспоминают проявленную смелость и вынужденные компромиссы, а также прошедшие вечера и какие там были толпы красоток. Диего жалуется на качество местных пигментов. В Мексике он работал традиционными, ими до появления испанцев уже индейцы пользовались. Они перекусывают и со страстью предаются друг другу под тентом, словно любовники; чувствуя его плоть, Фрида говорит не переставая: chingame[42], chingame, глубже, сильнее, – она кричит, но не громко, сквернословит – ругательств Фрида знает немало, – а когда Диего снова принимается за работу, садится с ним рядом. Усмиренная.