Клэр Берест – Черного нет и не будет (страница 9)

Она читает, иногда рисует.

Рисовать Фрида любит в одиночестве. Но лично она предпочитает об этом не говорить. Фрида не пишет по утрам, когда волосы, ее черная копна цвета индейской ночи, еще распущены, не пишет в нижнем белье, без украшений, избегает основных аллегорических сцен и не любит писать после секса.

Она пишет, чтобы найти приют.

Чтобы развеять одиночество.

Уже неделю Фрида работает над полотном, где они вдвоем – она и Диего – в день свадьбы. По правде говоря, сюжеты картин Фрида заранее не продумывает. Ее часто удивляет результат, то, что появилось на холсте. То, что воплотилось. Она импровизирует. Отдыхает от самой себя.

Брак заключен, и вечером того же дня Тина объявила – черт бы ее побрал! – что это стоит отметить: «Решив пожениться, Диего и Фрида сглупили. Давайте же наполним бокалы! Хоть повеселимся!» Она открыла двери своего дома, подняла на уши своих друзей и их друзей, каждый приносит блюдо и не забывает захватить с собой alegría[43].

На стол выставляют такос, тарелки, полные panela[44] и picodegallo[45], разливают sangrita[46] и pulque[47]. В саду, увидев сохнущее белье, Фрида решила, что нижнее белье Модотти – идеальное украшение этому абсурду, и на территорию панталон вдруг вторглись музыканты.

– Ну что, Диего, пошутил?

– Фридочка, ты моя лучшая половинка. Это платье войдет в историю.

– Это платье домработницы родителей, и не забывай: ты женился третий раз.

– Нет, надо по-другому: это платье ты надела на свадьбу со слоном, и на тебе я женюсь впервые. Так меня прозвали твои родители, прям в точку попали. El Elefante. В самую точку!

– Тина Модотти, она хороша в постели?

– Честно говоря, превосходна. Очень гибкая. У нее отменная грудь.

– Диего, ты не будешь хранить верность?

– Не буду, Фрида.

– А мне ты этот вопрос не задашь?

– Нет, Фрида, не задам.

– И тебе не кажется странным, что у тебя я подобное спрашиваю, а ты у меня – нет?

– Что за расспрос? У меня голова уже кругом идет!

– Диего, зачем ты сделал мне предложение?

– Потому что рисуешь ты лучше меня, а еще громко тявкаешь!

– Конечно, я рисую лучше тебя, elefante.

Фрида шатается из угла в угол, кажется, будто весь этот кавардак не имеет к ней никакого отношения. Чтобы отпраздновать конец света, подойдет любой повод, ну и выдумщики же эти духи – такую нелепую пару поженили! Пестрый карнавал. Фрида танцует. Боли она пресекает алкоголем – тело должно выглядеть новым, двигаться живо; танцем хочет отметить свадьбу, она флиртует с мужчинами, пробует пирожные безе, проходя мимо, дотрагивается до Диего, бросает вызовы по углам, заставляет кровь пульсировать сильнее; королева театра, она хочет разыграть спектакль, всю суматоху впитывает в себя, чтобы потом посмаковать; долгие месяцы она лежала в комнате и ждала, когда тело заштопается, – ей не хватало этого шума, все, довольно с нее: никаких больше гитар, хлопушек, гоготанья и песен, почти все присутствующие женщины спали с Диего, так оно и бывает, такова песнь ее мужа, и его последняя жена Лупе пришла – окинув этот безбожный праздник взглядом своих бледно-зеленых глаз, идет прямо к Фриде.

– Дамы и господа, а вот и сама Фрида Кало де Ривера дохромала до нас!

С первых же секунд Фрида оценила Лупе, магнетическую Гуадалупе Марин и ее запоминающиеся истерики. Девушки приручили друг друга с осторожностью, на которую способна только уставшая тревожная мать, они словно передавали друг другу эстафету в виде любимого мужчины: мол, теперь, милочка, твоя очередь, удачи. Лупе поведала ей, как во время приступов безумной ревности резала ножом полотна Диего, таким образом оказываясь в центре скандала, и как однажды в ярости разбила и растолкла в крошку доколумбовские статуэтки, которые Диего с азартом собирал, а потом, злорадствуя, подсыпала эту крошку мужу в суп. Фрида хохотала до слез. Она представила, как огромный рот Диего наслаждается вкусом праха своей же страсти. С жадностью.

Будучи школьницей, Фрида тайком следила за тем, как Ривера расписывает стены аудитории имени Симона Боливара, прячась за балюстрадой, наблюдала, как к нему прибегает Лупе. В корзинке, украшенной с изыском, супруга приносила Диего обед, она с ним болтала, со смехом обсуждала пустяки, присущие любовникам, – наверное. Фрида сидела слишком далеко и не слышала их тихие разговоры, но иногда за несколько секунд до появления супруги школа наполнялась ее визгом. Фрида вжималась в балюстраду и смотрела, словно водевиль в кино, как жена требует объяснений от неверного мужа, мужа, что причиняет ей боль и топчет каблуком ее терпение и веру в любовь; необузданная Лупе, она уничтожала его творения с яростью горгоны Медузы и была готова проглотить своих детей, только бы увидеть его искренний взгляд. Тогда Фрида для себя решила, что не хочет оказаться на ее месте; уходя этим вечером с праздника, она об этом думает и даже не замечает всей иронии: теперь она стала мадам Ривера, а Лупе пьяна, пьяна от невероятной тоски.

– Дамы и господа, а вот и сама Фрида Кало де Ривера дохромала до нас!

Фрида пытается дружелюбно пожать руку Лупе.

– Не трогай меня! Только смотри! И вы, все остальные, тоже смотрите!

Вокруг двух девушек собирается толпа, в воздухе появляется запах крови, предчувствие неизбежного убийства. Вдруг Лупе c воплями дергает Фриду за юбку:

– Взгляните на эти палки, сравните с моими ножками! Ну почему, Боже, почему?

Заметив перебранку, Диего расхохотался – текилы он выпил прилично, Лупе, женщина с разбитым сердцем, убегает, вечер испорчен. Отрезвленная Фрида чувствует в груди боль, течение вод праздника ускоряется; клоуны и марионетки, их лица окаменели; раздаются выстрелы, el gran pintor[48] достал свою пушку: с легкостью, с какой прикуривают сигарету. Они достают из брюк члены и пистолеты – и что эти крутые мачо хотят доказать? – шмаляют, стреляют, паф-паф, наступает блаженство, разгорается перебранка, Фриду отталкивают в сторону, взглядом она ищет мужа и замечает его сияющее лицо, вдруг из ниоткуда нахлынуло желание: набросившись, она бьет его, хотя сама не знает зачем, бьет сильно, кулаками. «Диего, трус, дерись как мужчина!» – орет она. Полный веселья, Диего даже не сопротивляется, он привык к женским перепадам настроения, как все мы привыкаем к непредсказуемым капризам погоды. И Фрида уходит, предоставив художника радости праздника, который больше никак к ней не относится. Она убегает, со всех ног спускается по лестнице, вылетает на улицу. Фрида втягивает воздух, делает долгий глубокий вдох; позади остались шум, крики, смех, гадкая радость, все дальше от них она уходит по темной улице, фонари выключены, Фрида идет слишком быстро, болят ноги, она тяжело хватает ртом воздух, но не плачет. Она не знает, куда идти. Где дом? Она идет в сторону родителей. Земля твердая. Вдруг Фрида начинает смеяться – какой абсурд! Она думает о своей коллекции ретабло: на одной из них невеста бежит по улице одна. Подпись стерлась, Фриде всегда было интересно, откуда улизнула девушка. Что подтолкнуло ее к побегу? Был ли это ее собственный выбор?

Чтобы вечер удался, нужно обладать чувственным вкусом смерти.

Этрусский красный

Фрида не знает, кому подарить картину – на ней изображены они с Диего, послушно застыли в старомодной позе, как на фотографии, что носят на груди в медальоне ради сохранения взаимной любви. За пример она взяла фотографию, сделанную на их свадьбе: там Фрида одета в зеленое платье индианки, на плечи наброшен теплый платок rebozo красно-оранжевого цвета. Наряд Диего прост: темно-серый костюм, широкий ремень.

Она внимательно рассматривает картину, так смотрят на своего ребенка, пытаясь отделить в нем часть себя от того, что обычно ускользает, и не понимают, какую из двух частей боятся больше. Кажется, будто рядом с мужем нарисованная Фрида уменьшилась, она сделала свое лицо круглым, как у куклы, игрушечная головка наклонена к Диего; тем самым художница будто показала их взаимосвязь: ее расслабленная рука лежит на его руке, выглядит она порхающей стрекозкой рядом с его массивным телом, прибитым к земле чрезмерно большими туфлями. Две народные наковальни, установленные под тупым углом, он будто пытается обхватить весь шар земной и непоколебимо удержаться на нем. Диего смотрит прямо в глаза, стоит в три четверти, от жены отвернулся, его ждет дело более неотложное: в правой руке новая палитра и чистые кисти. На серебряной бляхе выгравирована большая буква D. Печать, клеймо, какая власть содержится в одной-единственной букве; кажется, что эта D, похожая на огромное пузо, чей владелец славится прожорливостью, составляет часть композиции, невидимую пелену, что обволакивает героев. Чуть ли не съежившись, Фрида залезла в букву D – супруга в зародыше. Как и на мексиканских ретабло, на которых отмечают место действия, дату и описание того, что происходит, Фрида нарисовала ленту, которую держит голубь, и написала: «Это мы: я, Фрида Кало, а рядом со мной любимый супруг Диего Ривера, эту картину я написала в чудесном городе Сан-Франциско, штат Калифорния». Обычно на ретабло изображают несчастный случай или горе и просят смилостивиться святых, в них не принято благодарить. Ретабло – это обращение к небесам. А что от небес нужно Фриде? Что за горе у нее стряслось? Aqui nos veis, «это мы», звучит скорее как «это я», вложенное в уста Авраама, что взывал к Господу и доказывал свою неподдельную любовь, но смысл этих же слов можно понять иначе, взглянув на дорогую сердцу Фриды картину: «Вот мы, любуйтесь и не спускайте взгляда со сцены нашего театра».