Клепиков Василий – Мемуары неудачливого колдуна. Том 1. Искатель и Костяная искра (страница 3)
— Это «Реза Мира», — сказал Могут. — Означает границу. Между мирами, между жизнью и смертью, между правдой и ложью.
Я взял бересту, попробовал скопировать. Пальцы не слушались — уголь крошился, линии получались кривыми. Жар внутри дрогнул, но не перетёк в руку. Я слишком напрягся. Слишком боялся ошибиться.
— Твоя рука не верит, — сказал Могут. — Ты боишься сделать не так.
— Я не боюсь.
— Врёшь.
Он взял мою руку, сжал пальцы, заставил чертить вместе. Его ладонь была сухой и горячей, как печной камень.
— Не дави. Проси.
Я попытался. Не давить — просить. Представить, что руна уже есть в бересте, а я только проявляю её. Жар в груди дрогнул, перелился в руку, в кончики пальцев — и ушёл в бересту. Реза проступила — ровная, чёткая.
— Хорошо, — сказал Могут, отпуская мою руку. — Запомни это ощущение. Так просит тот, кто верит.
Он ушёл в избу, оставив меня одного. Я смотрел на бересту, на ровную линию руны, и чувствовал странную смесь гордости и опустошения. Жар ушёл. Немного, но ушёл. А вместе с ним — что-то ещё. Может, день жизни. Может, неделя. Кто знает.
До вечера я чертил. Снова и снова. Береста кончилась — взял другую. Пальцы болели, уголь крошился, но я не останавливался.
Хочу, чтобы получилось. Хочу быть сильным. Хочу, чтобы Могут гордился мной. Хочу, чтобы фигурка перестала смотреть так, будто ждёт чего-то.
К вечеру получилось. Три Резы — почти правильных. Я глядел на изрезанные линии и чувствовал, как жар утекает. Потом перевёл взгляд на свои руки — и вдруг понял, что забыл, как выглядело лицо матери. Только что помнил — а теперь пустота. Секундная паника. Вроде бы не сильно, но заметно. Как будто кто-то выдернул нить из полотна памяти.
За три руны — час жизни? Или неделя? Я не знал.
Я сунул бересту в карман, пошёл в избу. Могут сидел у печи, молчал. Только фигурка на полке смотрела на меня — и мне показалось, что она повернула голову.
Я замер.
Показалось?
Фигурка стояла неподвижно. Но глаза её — янтарные, глубокие — горели. В них, на самом дне, бился живой огонёк.
— Учитель, — сказал я. — Она двигается.
Могут поднял голову, посмотрел на фигурку. Мне показалось, или его пальцы сжались на чётках чуть сильнее? Потом он перевёл взгляд на меня.
— Тебе показалось. Иди спать.
Я лёг на лавку, закрыл глаза, но уснуть не мог. Фигурка стояла у меня за спиной — я чувствовал её взгляд. Холодный, тяжёлый. Она что-то хотела от меня. Что-то, чего я пока не понимал.
Ты, — прошептал я. — Что тебе нужно?
Ответа не было. Только сердце стучало где-то в ушах.
Ночью мне приснился сон.
Я стоял на берегу чёрной реки. Вода была неподвижна, как стекло, но я знал: если шагну туда, она сомкнётся и не отпустит. Не утопит — заберёт. Втянет в себя, как в глотку.
Я посмотрел в воду — и не увидел своего отражения. Вместо него из глубины глядела фигурка. Она была больше, чем в жизни. Её костяное тело разбухло, стало почти человеческим — но неправильным, как у трупа, который пролежал в воде неделю. Конечности вывернуты под неестественными углами. А улыбка была слишком широкой — трещина, рассекающая костяное лицо пополам.
Она смотрела на меня снизу вверх, и её янтарные глаза горели сами, как два болотных огонька, зажжённых под водой.
— Ты придёшь, — сказала она моим голосом. Губы на отражении не двигались, но голос звучал у меня в голове, под черепом, как зуд. — Рано или поздно.
Я хотел закричать — и не смог. Горло сжалось, как будто невидимая рука взяла за кадык и сдавила.
— Ты уже пришёл, — продолжала она, и улыбка стала ещё шире, трещина поползла дальше, раскалывая костяной череп на две половинки. Из трещины потекла тёмная, маслянистая жидкость — не кровь, что-то хуже. Она растекалась по воде и не смешивалась с ней. — Ты просто не знаешь.
Я дёрнулся — и проснулся.
Проснулся в холодном поту. За окном занимался рассвет. Фигурка стояла на полке, и её янтарные глаза горели в темноте.
— Что ты? — прошептал я.
Она не ответила. Но я знал — она слышала.
На следующий день Могут сказал:
— Сегодня ты попробуешь начертить руну «Огонь» на воде. Не на бересте, не на камне — на воде.
Я удивился.
— На воде? Но она растекается.
— Потому и попробуешь.
Мы вышли к пруду. Вода была чёрной, холодной. Могут протянул руку, и на поверхности появилась рябь — не от ветра, от его пальца. Жар учителя был так силён, что вода чувствовала его.
— Рисуй.
Я опустил палец в воду. Попытался начертить линию — она расплылась, исчезла. Снова — ничего. Вода не держала. Холод поднимался по пальцу, по руке, до самого плеча. Жар внутри дрожал, но не шёл.
Ты боишься, — сказал внутренний голос. — Вода чувствует страх. Она не держит его.
Я закрыл глаза. Вспомнил, как горела береста под пальцами. Представил огонь, который просит его выпустить. Жар в груди дрогнул, перелился в руку.
Я открыл глаза и начертил.
Руна засветилась — тускло, но ровно. Вода под ней нагрелась, зашипела и пошла пузырями. Я чувствовал, как жар утекает, но не мог остановиться. Это было прекрасно. Это было страшно.
— Отпусти, — сказал Могут.
Я убрал руку. Руна погасла.
— Почему? — спросил я. — Я мог
— Ты бы сжёг пруд. И себя. И меня. — Он запнулся на слове «меня» и отвёл взгляд. Я заметил это, но списал на усталость. — Ты не умеешь останавливаться. Это опаснее, чем не уметь начинать.
Он повернулся и пошёл к избе.
Я остался у пруда, глядя на чёрную воду. Пальцы свело судорогой — они были ледяными, хотя вода кипела секунду назад. Жар ушёл, а взамен пришёл холод. Такой же, как от фигурки по ночам.
Я почти смог, — подумал я. — Почти.
Вечером мы ужинали молча. Могут смотрел на огонь, я — на фигурку. Она не шевелилась, но я знал — она ждёт.
— Завтра, — сказал Могут, — я покажу тебе капище. Где наши предки разговаривали с богами.
— Они отвечали? — спросил я.
— Иногда. Им не нравились глупые вопросы.
Я не стал спрашивать, что такое «глупые вопросы». Лёг спать и долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок.
Завтра. Завтра я увижу капище.
И в этом «завтра» мне чудилось что-то важное. Что-то, что изменит всё. Что-то, чего я одновременно ждал и боялся.
Фигурка на полке смотрела на меня и улыбалась. Я мог поклясться — улыбалась. Её костяная пасть была приоткрыта чуть шире, чем днём. Или мне казалось.
Ты знаешь, что будет, — прошептал я.
Ответа не было. Только тишина. И холод, ползущий по спине.