Клепиков Василий – Мемуары неудачливого колдуна. Том 1. Искатель и Костяная искра (страница 2)

Трещотка звучала в ушах, сердце готово было выпрыгнуть из груди, а перед глазами стояло лицо мёртвого собирателя трав. Его лопнувшие глаза. Его руки, тянущиеся к небу. Его ступни, дёргающиеся в посмертной судороге.

Ты убил невинного, — сказал внутренний голос. — Ты такой же, как они. Как Ищущие. Как Могут.

— Я не хотел, — прохрипел он. — Я не хотел!

Но ты сделал.

Лес кончился внезапно. Микула вылетел на берег реки. Вода была чёрной, неподвижной, как зеркало мёртвого мира. В отражении он увидел свои руки — они дрожали. За спиной снова затрещала трещотка.

— Прости, — прошептал он в темноту.

И шагнул в воду.

Холод обжёг ноги, поднялся выше колен, выше пояса. Он шёл, пока вода не сомкнулась над головой. Трещотка зазвучала глухо, потом стихла. Вода хлынула в рот, в лёгкие, в душу — ледяная, пахнущая тиной и железом. Он не сопротивлялся. Где-то на грани сознания он чувствовал, как тело бьётся в конвульсиях, как лёгкие разрывает от недостатка воздуха, — но ему было всё равно.

«Ищущие» стояли на берегу, глядя в чёрную гладь. Зелёное свечение в их грудях пульсировало в такт трещотке. Потом один из них повернулся, и они молча ушли в лес.

Они знали: фигурка не даст ему утонуть. От её носителя так просто не избавиться.

А Микула лежал на дне, глядя в мутную тьму. Вода заливалась в рот, в лёгкие, в душу. Он не сопротивлялся.

За что? За что я убил того человека? За что учитель проклял меня? За что они идут за мной?

И в этот момент, на самом краю сознания, он услышал голос. Не свой. Чужой. Древний. Словно сама земля заговорила с ним.

— Ты ещё не готов. Иди назад.

Микула открыл глаза. Его выбросило на берег как щепку. Он лежал на мокром песке, кашлял, выплёвывал воду с тиной и желчью. Грудь горела, горло саднило. Солёная вода смешивалась на губах с кровью из разбитого лица, и этот вкус был вкусом его новой жизни. Он перевернулся на бок, и его вырвало чёрной водой пополам с кровью.

И он засмеялся — безумно, надрывно. Смех перешёл в кашель, кашель — снова в смех.

— Не готов, — прошептал он. — Всегда не готов.

Звёзды над головой казались холодными, чужими. Но они горели. И это было единственным светом в его новой жизни.

Он лежал, смотрел в небо и думал.

Ты убил человека. Ты сжёг чертог. Ты предал учителя. И теперь за тобой охотятся твари, которые когда-то были людьми. Что дальше? Куда ты пойдёшь?

Ответа не было.

Только фигурка в кармане нагрелась — впервые за долгое время. И в этом тепле, на самом дне, пульсировала сила. Чужая, тёмная, голодная.

Она ждёт, — понял он. — Она всегда ждала.

— Не хочу, — сказал он. — Не буду.

Фигурка не ответила. Но он почувствовал, как его сердце, уставшее, надорванное, вдруг сделало лишний удар — в такт её пульсу. Раз. Другой. Подстраивается.

Это ты? — хотел спросить он. — Ты бьёшься вместо меня?

Он не спросил. Потому что боялся услышать ответ.

Микула встал, отряхнулся, побрёл вдоль берега. Песок под ногами был холодным и мокрым. Он не оглядывался. Сзади, в лесу, снова зазвучала трещотка — тихо, на грани слышимого. Но он не бежал.

Глава 1. Отрок Микула

Немного ранее.

Утро в избе Могута начиналось с запаха кислого теста и горьких трав. Я открыл глаза — потолок из тёмных, закопчённых брёвен, щели законопачены мхом. Рядом на гвозде висели пучки сушёной полыни, зверобоя, медвежьего уха. Воздух был плотным, пахло дымом, воском и ещё чем-то сладковатым, неуловимым — может, старыми снами, застрявшими между брёвен.

Я сел, потёр лицо. Ладони шершавые, с заусенцами — вчера рубил дрова, сегодня они будут болеть. Потянулся — в спине хрустнуло, заныли мышцы.

Третья зима здесь. А привыкнуть не могу. Всё кажется чужим — даже воздух пахнет не так, как в детстве. Хотя детства я почти не помню — только обрывки. Снег. Женские руки, вытаскивающие меня из сугроба. Голос, поющий на незнакомом языке. И холод. Всегда холод.

Печь ещё не топили, но было тепло — Могут вставал затемно, разжигал огонь и варил отвар. Из-за перегородки доносилось тихое бормотание: учитель читал заговор или просто перебирал чётки. Я натянул порты, сунул ноги в лапти, накинул рубаху. Вышел во двор.

Стужа кусала за щёки, заставляла дышать чаще. Небо низкое, серое, но снега нет — земля промёрзла, трава жёсткая, сухая. Где-то у леса кричала ворона. Я подошёл к колоде, набрал воды в деревянное ведро. Ледяная, она обжигала пальцы, но я опустил руки по локоть.

Холод пополз по запястьям, забираясь под рукава, и где-то на грани памяти снова мелькнуло: снег, много снега, женские руки. Или ветки? Не помню. Только голос — незнакомый, но родной. Мать? Или чужая женщина, которая спасла меня? Не знаю. Могут никогда не рассказывал, откуда я взялся. Только однажды обронил: «Твой жар был виден издалека. Поэтому я тебя и нашёл».

Я чистил коренья — прошлогодние, с жёсткой корой. Вода стекала по запястьям, холод полз к локтям, к плечам. Мышцы сжимались, ныли. Потом вроде привыкаешь — и тепло, которое скопилось в груди, начинает перетекать в пальцы, согревать их изнутри. Или жар согревает? Не различал.

Жар, — сказал я себе. — Трачу жар на воду. Дурак.

Но тёплая вода приятнее. Может, в этом и есть смысл — тратить понемногу, чтобы не замёрзнуть. Могут бы не одобрил. Он говорил: «Жар — не для твоего комфорта. Жар — для дела». Но он не стоял сейчас по локоть в ледяной воде.

Из ручейка, что тёк от колоды, пахло железом и болотом. Вода мутная, но чище не найти — до весны ещё далеко. Я смотрел на свои руки — огрубевшие, красные, с чёрными ногтями. Пальцы не слушались от холода. Если учитель прикажет чертить руну — не смогу. Опозорюсь.

Если прикажет. А он всегда приказывает.

— Микула! — донеслось из избы.

Внутри было тепло и пахло кашей. Могут сидел у печи, перебирал камни — маленькие, отполированные, с вырезанными знаками. Некоторые слабо светились, другие были тёмными, как угли. Он не поднял головы, только буркнул:

— Садись. Ешь.

Я сел на лавку, взял деревянную миску. Каша жидкая, с кусочками сала и сушёными ягодами. Пахло можжевельником и ещё чем-то горьким — не знаю, чем. Может, корень петровского креста. Вкуса почти нет, но тепло разливается по телу. Это важно. Жар восстанавливается не только сном, но и едой, и теплом. Могут учил: «Всё, что греет, питает жар. Но не всё, что греет, полезно». Он часто говорил загадками.

— Ты начертил вчера «Воду» вместо «Огня», — сказал Могут, откладывая камни. — Почему?

— Рука дрогнула.

— Рука не дрожит сама. Дрожит от слабости. От страха. От того, что ты не веришь в то, что делаешь.

Я молчал. Он прав. Вчера я боялся. Боялся, что огонь вырвется из-под контроля и подожжёт избу. Боялся, что не справлюсь. Боялся, что учитель разочаруется — снова.

Ты вечно боишься, — сказал внутренний голос. — Боишься его. Боишься себя. Боишься фигурки, которая смотрит с полки.

Я покосился на полку. Фигурка стояла там, в углу — костяная, с янтарными глазами. Она не шевелилась, но я чувствовал её взгляд. Всегда чувствовал. Особенно по ночам, когда она нагревалась и пульсировала в такт моему сердцу.

— Магия, — сказал Могут, — это не сила, как ты думаешь. Это умение договариваться. С огнём, с водой, с травой, с камнем. Ты просишь — мир отвечает. Но за ответ надо платить.

— Чем? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Жаром. Жизнью. Памятью. Иногда — чужой кровью.

Я поставил миску на стол.

— А можно заплатить не своей?

Могут поднял на меня глаза. Взгляд тяжёлый, почти стеклянный.

— Можно. Но тогда ты станешь тем, кто берёт чужое. А такие долго не живут. Или живут, но перестают быть людьми.

Он кивнул в угол, на фигурку.

— Как она?

Я спросил тихо, почти шёпотом. Может, надеялся, что он не услышит. Или услышит и наконец ответит.

Могут промолчал.

После завтрака мы вышли во двор. Могут достал из мешка кусок бересты, уголь.

— Сегодня будем учить «Черты и Резы». Не те, простые, что ты знаешь, а настоящие. Древние. Смотри.

Он начал чертить. Маленький кусочек угля оставлял на бересте чёткие линии — прямые, изогнутые, с точками и завитками. Я смотрел, как рождается символ, и чувствовал: что-то внутри отзывается. Жар в груди слабо пульсировал, будто узнавал руну.