Клепиков Василий – Мемуары неудачливого колдуна. Том 1. Искатель и Костяная искра (страница 1)

Клепиков Василий

Мемуары неудачливого колдуна. Том 1. Искатель и Костяная искра

Пролог

Лес встретил его тишиной.

Не той, что бывает перед рассветом, когда звери ещё спят, а птицы не смеют нарушить покой. Другой — давящей, вязкой, как смола, которая застывает в лёгких и не даёт дышать. Каждый вдох — усилие. Каждый выдох — хрип.

В ноздри ударил сладкий, тошнотворный дух — так пахнет падаль, пролежавшая в болоте неделю. К нему примешивался другой запах, резкий, медный — запах свежей крови. Его собственной. Лес не просто гнал его — лес накрывал его своим дыханием, проникал в поры, в уши, в горло.

Микула бежал.

Не оглядываясь. Не сбавляя шага.

Ветки хлестали по лицу, рвали одежду, оставляли кровавые полосы на щеках и лбу. Одна ударила по глазу — перед глазами вспыхнуло белым, но он только зажмурился и побежал быстрее. Боль он не чувствовал — только страх, который сжимал сердце холодными, скользкими пальцами. Страх не за себя. За тех, кто попадётся на пути тем, кто шёл за ним.

Беги, — сказал он себе. — Беги, пока ноги несут.

Ноги несли. Но с каждым шагом тяжелее, с каждым вдохом короче. Воздух стал густым, как кисель, и каждый глоток приходилось вырывать у леса силой.

Трещотка за спиной звучала ровно, как удары молота по наковальне. Метроном смерти. Она не умолкала ни на секунду — сухой, ритмичный треск, от которого закладывало уши и начинало рябить в глазах.

Правый глаз заплыл — он чувствовал, как веко наливается тяжестью, как сужается поле зрения. Но левый видел. Этого хватало.

Тук-тук-тук-тук.

Микула знал: это не просто шум. Это магия следа. Каждый удар трещотки высасывал из него крупицу жара, делал слабее, медленнее. Жар уходил, а вместе с ним — силы, надежда, сама жизнь. Он чувствовал, как внутри, в груди, где раньше горел ровный, тёплый огонь, теперь дышит холодная пустота. Она расширялась с каждым ударом трещотки, занимая место, где раньше был жар.

Ты уже почти пуст, — сказал внутренний голос. — Ещё немного — и ты не сможешь даже дышать.

Он споткнулся о корень, упал, зарылся лицом в гнилую листву. Земля пахла сыростью и смертью. Листья под щекой были скользкими, полуразложившимися — они чавкнули, когда он ударился о них, и из-под них брызнула чёрная, вонючая жижа. Он лежал секунду, другую, хватая ртом воздух, и чувствовал, как холод поднимается от земли, пробирается под рубаху, лижет рёбра.

Вставай, — приказал он себе. — Вставай, иначе они настигнут.

Он встал. Колено саднило, штанина порвана, но он не смотрел. Нельзя останавливаться.

Ветки снова хлестали по лицу, и тут он понял — они двигаются. Не от ветра. Сами. Тянутся к нему, как пальцы. Смыкаются за его спиной, преграждают путь, открывают новые проходы туда, где темнее, где грязь глубже, где запах гнили сильнее.

Лес гонит тебя, — понял он. — Лес на их стороне.

— Почему? — прохрипел он вслух.

Ответа не было. Только трещотка — тук-тук-тук-тук — и тяжёлое дыхание. Его собственное — рваное, с присвистом. Где-то в груди что-то хлюпало при каждом вдохе. Может, сломанное ребро. Может, просто лёгкие отказывали.

Ты предал свой лес, — вспомнил он слова Могута. — Ты предал своё дело. Теперь всё против тебя.

Он бежал уже вторые сутки. Не спал, не ел. Жар почти иссяк, оставив в теле тупую пустоту — там, где раньше горела жизнь. Теперь там была только тьма. Холодная, липкая, как могильная земля.

Ты умрёшь здесь, — сказал внутренний голос. — Никто не найдёт твоего тела. Никто не вспомнит твоего имени.

Он вылетел на поляну.

Маленькую, заросшую высокой, пожухлой травой. В центре лежал валун, поросший мхом. А рядом — бледная фигура, скорчившаяся на земле. Собиратель ночных трав. «Подберезничек» — так их называли в деревнях: бедняки, что искали светящиеся грибы для знахарей. Они бродили по лесу в одиночку, полагаясь только на удачу и старые заговоры.

— Уходи, — прохрипел Микула, на бегу хватая его за плечо. — Беги. Сейчас же.

Человек поднял голову. В глазах — тупой ужас, рот открыт, но ни звука. Он уже увидел их. Тени за спиной Микулы. Те, что выходят из леса, не раздвигая веток.

— Слышишь? — крикнул Микула. — Беги!

Собиратель трав вскинул руки, словно пытаясь заслониться, и из его корзинки посыпались грибы — бледные, светящиеся в темноте, как обрывки чужих снов. Один из них, самый крупный, лопнул, ударившись о землю, и из него вытекла светящаяся слизь. Остальные падали в грязь и гасли, как свечи. Он не побежал — замер, как кролик перед удавом. Микула увидел, как по его штанине расползается тёмное пятно — собиратель обмочился от страха.

Поздно, — понял Микула. — Он уже не уйдёт.

Треск приблизился. Стал громче. И вот они вышли из леса.

Трое.

Одинаково высокие, одинаково худые, с неестественно вытянутыми конечностями. Кожа бледная, почти прозрачная, как воск. Под ней, вместо мышц и костей, угадывалась тьма. Жидкая, тягучая, пульсирующая. Только трещины, расходящиеся по телу, светились тусклым зелёным — как гнилушка в болоте, как сердце умирающего зверька.

Глаза пустые, без зрачков, но глядящие прямо в душу. В этих глазах не было ничего — ни злобы, ни голода, ни мысли. Только пустота. И эта пустота была страшнее любой угрозы.

«Ищущие».

Микула знал их природу. Могут не просто натравил на него учеников — он превратил живых людей в пустые оболочки, вложив в их груди рунные камни. Теперь они не знали ни боли, ни жалости, ни сомнений. Только цель.

Они были людьми, — подумал Микула. — Такими же, как я. А теперь теперь они просто оружие.

— Я не вернусь, — сказал Микула, выпрямляясь, заслоняя собой собирателя трав. — Передайте своему хозяину.

«Ищущие» не ответили. Не умели.

Один из них сделал шаг вперёд. Воздух вокруг задрожал. Из трещин на его груди вырвался сноп зелёных искр — они закружились вокруг Микулы, обжигая кожу, оставляя на ней красные, воспалённые следы. Каждая искра впивалась, как крошечная игла, и шипела, касаясь пота.

Они проверяют тебя, — понял он. — Проверяют, сколько в тебе осталось жара.

Микула почувствовал, как жар внутри дёрнулся, пытаясь вырваться наружу. Но сил почти не осталось. Он потянулся к последнему резерву — тому, что берег на самый крайний случай.

— Надо что-то делать, — прошептал он.

Он отступил на шаг, упёрся спиной в валун. Пальцы сами начали чертить руну в воздухе — ту самую, «Спас», которой учил Могут. «Только в крайнем случае», — говорил учитель. «Она забирает не жар — жизнь».

Крайний случай настал.

Пальцы дрожали, символы получались кривыми, но он надеялся — хватит.

Руна засветилась. Слабо, едва заметно.

— Прочь! — крикнул Микула и выпустил энергию.

Но что-то пошло не так.

Ударная волна вырвалась из его рук беспорядочным потоком, рванула в сторону, ударила в валун, разнесла его в щебень, а затем — в собирателя трав.

Человека подбросило в воздух, как тряпичную куклу. Он описал дугу, ударился о ствол и рухнул на землю с глухим влажным стуком. Что-то хрустнуло — позвоночник? Череп?

Микула почувствовал, как по руке, от кончиков пальцев до локтя, пробежала ледяная игла. Чужая жизнь, которую он вырвал, коснулась его и ушла в землю. Он ощутил вкус смерти — металлический, горький, как полынь. Пальцы онемели, на них выступил иней. На тыльной стороне ладони проступила синяя жила — не его, чужая. Она пульсировала ещё секунду и затихла.

Он смотрел на мёртвое тело. Шея неестественно выгнута. Глаза открыты, но уже не видят — они лопнули, и по щекам текли две мутные дорожки. Изо рта вытекала тёмная, почти чёрная кровь, смешанная с осколками зубов. Из ушей сочилась розоватая жидкость — мозг, превратившийся в кашу. Светящиеся грибы из корзинки медленно угасали, покрываясь пеплом.

Микула замер.

Что ты наделал?

— Нет — прошептал он. — Я не хотел.

Лес не сказал — он выдохнул. Слова пришли сквозняком, который пробрал до костей, ударил в рёбра вибрацией, заставил зубы лязгнуть:

— Ты убил его. Не Ищущие. Ты. Своей рукой. Своей глупостью.

А потом трещотка зазвучала снова. Ещё громче, ещё ближе.

Тук-тук-тук-тук.

«Ищущие» замерли. Потом снова двинулись вперёд, перешагивая через труп, не обращая на него внимания. Их босые ступни ступали по мёртвому телу, вдавливая лицо собирателя в грязь. Им было всё равно. Они пришли за ним.

Они не люди, — понял Микула. — Давно перестали ими быть. Только оболочки.

Микула развернулся и побежал. На этот раз — не оглядываясь совсем.