Клепиков Василий – Мемуары неудачливого колдуна. Том 1. Искатель и Костяная искра (страница 4)

Дни ожидания

Я не спал — я думал.

Прошло три дня после того разговора у пруда. Три дня, а я всё ещё чувствовал на пальцах тепло руны, которая засветилась на воде. И холод, который пришёл следом. Пальцы помнили оба ощущения и не могли решить, какое из них настоящее.

Я почти смог, — твердил я себе. — Почти.

Но внутри, глубоко, я знал: Могут прав. Я не умею останавливаться. Не умею просить — только брать. И платить. Платить жаром, памятью, годами жизни — не задумываясь, лишь бы получить желаемое. А потом удивляться, почему внутри пустота.

Каждое утро я вставал затемно, рубил дрова, носил воду. Руки болели, спина ныла, но я не жаловался. Физическая боль заглушала ту, другую, что копилась в груди — липкую, холодную, как ком мокрой глины. Я бил топором по чуркам и представлял, что выбиваю из себя страх. Не помогало.

Ты слаб, — шептал внутренний голос. — Слаб и глуп. Учитель стыдится тебя.

Я смотрел на свои ладони — мозоли, трещины, чёрные ногти. Пахло от них дымом и смолой. Руки работника, а не колдуна.

— Заткнись, — сказал я вслух.

Из-за перегородки донёсся кашель Могута. Старик кашлял всё чаще в последнее время. Я замечал это, но не спрашивал — он бы всё равно не ответил. Могут не жаловался. Могут вообще мало говорил о себе. Три зимы я жил под его крышей и не знал о нём почти ничего. Только то, что он древний — древнее, чем кажется, — и что он носил фигурку до меня.

Вечерами мы ужинали молча. Могут не смотрел на меня, только перебирал чётки и шептал что-то — может, заговор, может, проклятие. Я жевал жёсткий хлеб, пил горький отвар и смотрел на фигурку, стоявшую на полке. Она не шевелилась. Но я знал — она смотрит.

— Что ты? — спросил я однажды.

Фигурка молчала. Могут поднял голову, но ничего не сказал — только перевёл взгляд с меня на неё и обратно.

— Ты слышишь меня? — снова спросил я, не зная, к кому обращаюсь — к фигурке или к учителю.

Мне показалось — или янтарные глаза блеснули.

Ночью мне снился чертог.

Я стоял перед железной дверью, и тьма вокруг была живой. В моей руке сама собой оказалась фигурка — горячая, пульсирующая. Она тянула меня к двери, как магнит.

— Войди, — шептал голос. — Войди, и ты узнаешь.

Я не хотел. Но ноги шли сами. Рука с фигуркой потянулась к кольцу

— Кто ты? — спрашивал я.

— Твой страх. Твоя надежда. Твоя смерть.

Я просыпался в холодном поту. Рубаха прилипала к спине, сердце колотилось где-то в горле. Фигурка на полке стояла на том же месте. Но её пасть была приоткрыта — шире, чем вчера. Или мне казалось.

Ты зовёшь меня, — думал я. — Ты хочешь, чтобы я спустился.

Зачем?

На четвёртую ночь я лежал на лавке, глядел в потолок. Не спалось. Фигурка на полке не шевелилась, но я чувствовал её взгляд — тяжёлый, липкий, как паутина на лице. Она что-то замышляла. Что-то, о чём я пока не догадывался.

Вдруг она нагрелась.

Не так, как раньше — когда я трогал её, когда носил в кармане. Просто так, сама собой. Тепло разлилось по комнате, заставило воздух дрожать. Я сел, уставился на неё. Янтарные глаза горели — впервые я видел их такими яркими.

Из угла, с полки, донёсся шёпот. Тихий, как скрежет кости по камню:

— Пора. Сегодня. Иначе никогда не узнаешь.

Я не знал, слышал ли это наяву или во сне. Но ноги уже несли меня к двери в подпол. Тяжёлый засов поддался не сразу — пришлось смазать петли маслом, украденным из кладовки. Руки дрожали, но не от страха — от предвкушения.

Подпол пах сыростью и древностью. Ступени уходили вниз, в темноту, которая, казалось, дышала. Она выдыхала холодный, влажный воздух мне в лицо, и в этом воздухе я чувствовал запах — не гнили, а чего-то более древнего. Так пахнет земля, которую не тревожили столетиями.

— Ты идёшь, — сказал я себе. — Не оглядывайся.

Спуск в чертог

Я зажёг свечу — маленький огонёк едва разгонял тьму. Она была здесь плотной, осязаемой — не просто отсутствием света, а чем-то самостоятельным, живым. Она липла к лицу, забиралась в ноздри, в рот, и на вкус была как старая медь.

Первая ступень. Дерево скрипнуло, будто живое. Я почувствовал, как подошва прилипает к чему-то липкому. Наклонился, поднёс свечу — смола. Чёрная, с багровыми прожилками. В свете огонька она блестела влажно, как свежая рана.

Как кровь, — подумал я. — Застывшая кровь.

Я шагнул дальше.

Вторая ступень. Слева, в щели между брёвнами, что-то блеснуло. Глаз. Маленький, жёлтый, с вертикальным зрачком. Я замер. Глаз смотрел на меня не мигая. В нём отражался огонёк свечи — крошечная искра в янтарной глубине.

— Кто здесь? — прошептал я.

Ответа не было. Я поднёс свечу ближе — глаз исчез. Только влажный след на дереве, как будто проползла улитка.

Тебе показалось, — сказал я себе. — Или нет?

Третья ступень. Я наступил на что-то мягкое. Наклонился — мышь. Мёртвая. Из ранки на брюхе сочился зеленоватый дымок, пахло серой и гнилью. Дымок поднимался тонкой струйкой и таял в воздухе, оставляя сладковатый привкус на языке. Я отдёрнул ногу. Мышь была ещё тёплой.

Кто это сделал? Могут? Или то, что живёт внизу?

Четвёртая ступень. Пальцы нащупали на стене что-то липкое. Смола. В ней, как в янтаре, застыли маленькие кости. Птичьи лапки, челюсть зверька, обломок человеческого пальца с уцелевшим ногтем. Смола не просто хранила их — она их показывала, как скупой показывает свои сокровища.

— Господи, — прошептал я.

— Поздно молиться, — ответил внутренний голос. — Ты уже в аду.

Пятая ступень. Свеча задрожала, и тени на стенах ожили. Они не просто двигались — тянулись ко мне, шевелились, складывались в лица. Лица были разными — мужские, женские, детские, — но все они смотрели на меня с одинаковым выражением. Не злоба. Не страх. Голод.

— Ты умрёшь здесь, — шептали они. — Никто не найдёт твоего тела.

— Заткнитесь! — крикнул я.

Тени замерли. Но ненадолго. Одна из них — длинная, худая — скользнула по стене и потянулась к моему лицу. Я почувствовал холод — не как от сквозняка, а как от прикосновения мёртвых пальцев.

— Иди дальше, — сказал голос. — Или вернись.

Я пошёл.

Десятая ступень. Я провалился.

Рухнул вниз, ударился спиной о землю, свеча выпала и погасла. Темнота стала полной, осязаемой. Она давила на уши, на глаза, на лёгкие. Я лежал, боясь дышать. Где-то рядом, в темноте, что-то шевелилось — я слышал тихое, влажное чавканье, как будто огромный рот пережёвывал что-то мягкое.

— Лежи, не дыши, — приказал я себе. — Они не должны тебя услышать.

В тишине мне почудилось, что кто-то дышит рядом. Не учитель. Что-то большее. Дыхание было тяжёлым, рваным, как у зверя в предсмертной агонии. Оно поднималось откуда-то снизу, из-под земли, и с каждым выдохом воздух становился теплее.

Я замер.

— Кто здесь? — прошептал я.

— Я, — ответил голос. Из стены. Из пола. Из меня самого. — Я — то, что ты ищешь.

— Покажись.

— Ты не готов.

— Всегда не готов, — усмехнулся я. — Покажи!

Тишина. А потом из темноты выступила фигура.

Высокая, тощая, с неестественно длинными руками. Кожа серая, как у мертвеца. Глаза пустые, без зрачков. В груди зияла дыра, и в ней пульсировал зелёный свет — тусклый, лихорадочный.

Ищущий.