Кларк Смит – Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры (страница 158)

Шепот стих; Зобал, внимая ему с благоговейным трепетом – чему едва ли стоит удивляться, ведь он слышал речь живого мертвеца, – на миг заподозрил, что Улдор скончался; однако голос прошелестел:

– Лучник, я взываю к твоему милосердию; взамен же я подскажу тебе, как расправиться с Уджуком. В твоем колчане заколдованные стрелы, и волшебство того, кто заколдовал их, было обращено к добру. Стрелы эти способны сразить бессмертные силы зла. Они сразят и Уджука, и даже то зло, что пребывает во мне, не позволяя умереть. Лучник, даруй же мне стрелу в сердце, а если не поможет – стрелу в правый, а затем в левый глаз. Стрелы не вытаскивай, можешь позволить себе их оставить – Уджуку хватит и одной. Что до монахов, которых ты видел, открою тебе тайну… Числом их двенадцать, однако…

Едва ли Зобал поверил бы словам Улдора, если бы предыдущие события начисто не лишили его способности сомневаться. Настоятель продолжал:

– Когда я буду мертв, сними с моей шеи талисман. Это пробирный камень, и, если его приложить, он развеет чары, которые создают видимость.

Только теперь Зобал заметил талисман, простой овальный камень серого цвета на черной серебряной цепочке, который лежал на усохшей груди Улдора.

– Поспеши же, о лучник, – взмолился Улдор.

Зобал воткнул факел в груду гниющих костей подле несчастного и с неохотой, но словно под принуждением вытащил стрелу из колчана, наложил на тетиву и решительно прицелился. Стрела глубоко и ровно вошла в сердце; Зобалу оставалось ждать. Но вскоре с губ черного настоятеля сорвалось бормотание:

– Лучник, еще стрелу!

И снова натянулась тетива, и стрела вошла в пустую правую глазницу. И опять спустя некоторое время раздалась еле слышная мольба:

– Еще стрелу, лучник!

И вновь лук из древесины бакаута пропел в тишине подземелья, и стрела, дрожа от силы удара, вонзилась в левый глаз. На сей раз никакого звука не сорвалось с гниющих губ, однако Зобал услышал странный шелест, точно вздох осыпающегося песка. Под взглядом лучника черные конечности и торс Улдора рассыпались, лицо и голова провалились внутрь, а стрелы накренились, ибо, кроме кучки пыли и рассыпавшихся костей, их больше ничто не удерживало.

Оставив стрелы в ранах, как велел ему Улдор, Зобал пошарил в пыли, нащупывая серый талисман, а найдя, аккуратно прикрепил к перевязи рядом с мечом. Возможно, рассуждал лучник, до утра талисман еще пригодится.

Более не медля, Зобал развернулся и поднялся по лестнице во двор монастыря. Кривая шафранная луна висела высоко над стеной, и Зобал осознал, как затянулось его отсутствие. Впрочем, вокруг по-прежнему стояла тишина: дремлющие животные не шевелились, из темного монастыря не доносилось ни звука. Захватив полный бурдюк с вином и припасы, о которых просил Кушара, лучник поспешил к открытой двери.

Однако не успел он войти, как альковную тишину монастыря нарушил ужасающий гвалт. Лучник различил вопль Рубальсы, визг Симбана, яростный рев Кушары, но они тонули в омерзительном хохоте, который становился все громче, будто сальные и густые от гнили подземные воды неудержимо рвались из тьмы.

Зобал бросил бурдюк и мешок с припасами на пол и кинулся вперед, на бегу снимая с плеча лук. Крики его компаньонов еще были слышны, но теперь их заглушал чудовищный хохот инкуба, словно заполнивший собой весь монастырь. Добежав до кельи Рубальсы, Зобал увидел, что Кушара яростно бьет древком копья по глухой стене, где больше нет дверного проема, занавешенного парусиной. За стеной визг Симбана сменился булькающим стоном, будто евнуха разделывали, как бычка, но вопли Рубальсы еще прорывались сквозь глухой безудержный смех.

– Эту стену построили демоны! – бушевал копьеносец, тщетно молотя древком по гладкой каменной кладке. – Я не смыкал глаз, но ее выстроили у меня за спиной в мертвой тишине. А теперь в келье творятся еще более омерзительные дела.

– Обуздай свой гнев, – велел Зобал товарищу, пытаясь взять себя в руки среди безумия, угрожавшего захлестнуть и его. Затем подумал про серый овальный камень Улдора, который висел у него на перевязи; ему пришло в голову, что стена – только видимость и можно попытаться использовать против нее талисман, как советовал Улдор.

Зобал схватил камень и поднес туда, где раньше был дверной проем. Кушара взирал на это в изумлении, точно решив, что товарищ спятил. Однако стоило талисману слегка звякнуть о каменную кладку, как стена растворилась и остался только грубый занавес, который немедленно распался в клочья, словно тоже был колдовской иллюзией. На этом распад не прекратился, вся стена растворилась, осталась только груда истертых камней; в лунном свете монастырь Патуум бесшумно рассыпался, и теперь на его месте возвышались руины без крыши!

Все это длилось несколько мгновений, но у воинов не было времени на раздумья. Под мертвенным лунным ликом, что взирал с небес, будто изъеденное червями лицо трупа, пред ними предстало зрелище столь чудовищное, что они позабыли обо всем остальном. На растрескавшихся плитах пола, из щелей которого росли пустынные травы, распростерся мертвый Симбан. Его одеяние было располосовано на сотню узких клочков, в растерзанном горле пузырилась темная кровь, и даже кожаные кошели, которые он носил на поясе, были разодраны, и вокруг мертвого евнуха валялись золотые монеты, пузырьки с микстурами и другие безделушки.

За ним, у полуразрушенной стены, на груде истлевших тряпок и деревянных обломков, бывших некогда роскошно убранной кроватью, лежала Рубальса. Выставив руки, она отбивалась от чудовищно раздувшейся фигуры, что нависала над ней горизонтально, как будто поддерживаемая в воздухе летящими складками шафранного одеяния, похожими на крылья. Фигура принадлежала аббату Уджуку.

Оглушительный хохот стих, и черный инкуб повернул к воинам искаженное дьявольской яростью и похотью лицо. Зубы его громко клацнули, глаза сверкнули, словно бусины раскаленного металла, он выпрямился и жутким призраком завис посреди руин, заслоняя девушку от воинов.

Не успел Зобал наложить стрелу на тетиву, как Кушара рванулся вперед с занесенным копьем. Однако стоило копьеносцу перешагнуть через порог, как омерзительно раздутая фигура Уджука распалась на дюжину фигур в шафранных рясах, которые бросились Кушаре навстречу. Вызванные к жизни адской уловкой, монахи поспешили на помощь своему настоятелю.

Зобал издал предостерегающий возглас, но монахи уже сгрудились вокруг Кушары, уворачиваясь от его копья и яростно царапая кольчугу копьеносца ужасными трехдюймовыми когтями. Кушара доблестно сражался, но вскоре рухнул на пол, а сверху на него навалились монахи и принялись терзать свою добычу, словно стая прожорливых гиен.

Вспомнив слова Улдора, хотя в них и трудно было поверить, Зобал не стал переводить стрелы на монахов. Натянув лук, он ждал, когда над толпой, набросившейся на поверженного копьеносца, в поле его зрения окажется Уджук. Зобал прицелился в маячившую над схваткой фигуру инкуба, совершенно поглощенного дракой, которой он, казалось, и управлял – управлял силой мысли, а не словом или жестом. Верная стрела оторвалась от тетивы и ликующе запела, ибо доброй была магия Амдока, который заколдовал ее; Уджук пошатнулся и упал, и его ужасные пальцы тщетно цеплялись за древко стрелы, что впилась в его тело почти до орлиного оперения.

Затем случилось удивительное: инкуб упал и принялся извиваться на полу в предсмертных корчах – и все двенадцать монахов отпрянули от Кушары и задергались в конвульсиях, словно были лишь дрожащими тенями того, кто умирал. Зобалу показалось, что их фигуры расплываются, становятся прозрачными, и он уже видел сквозь них трещины в каменной кладке пола; затем корчи монахов стали слабее; затих и Уджук. И когда инкуб испустил дух, нечеткие фигуры монахов пропали, будто стертые с земли и из воздуха. Не осталось ничего, кроме омерзительной туши демона, отпрыска Улдора и ламии. Его тело под осевшей рясой съежилось, и над ним повисло сильное зловоние, словно все человеческое, что оставалось в этой дьявольской твари, быстро разлагалось.

Кушара вскочил и принялся изумленно озираться. Тяжелая броня защитила его от когтей, но царапины покрывали ее от поножей до шлема.

– Куда они делись? – спросил он. – Всего секунду назад они терзали меня, словно стая диких собак – упавшего тура.

– Монахи были всего лишь воплощениями Уджука, – ответил Зобал. – Множественными видениями, которые он по своей воле выпускал из себя и вбирал обратно. Без него монахи не могли существовать, и с его смертью они стали меньше, тем тени.

– Воистину, это поразительно, – заметил копьеносец.

Затем воины обернулись к Рубальсе, которая с трудом села среди обломков кровати. Гнилые клочки стеганого одеяла, которые она стыдливо прижала к себе, когда воины приблизились, почти не скрывали ее округлостей цвета слоновой кости. Девушка была смущена и испугана, как будто очнулась от ужасного ночного кошмара.

– Инкуб повредил тебе? – с беспокойством спросил Зобал.

Растерянный, еле слышный ответ был отрицательным. Отводя взгляд от ее едва прикрытых девичьих прелестей, лучник, привычный к жарким и недолгим женским ласкам, ощутил глубоко в сердце любовь, какой не знал прежде, страсть, исполненную такой нежности, которой никогда не испытывал в своей полной превратностей жизни. Украдкой взглянув на Кушару, он с тревогой осознал, что товарищ испытывает те же чувства.