Кларк Смит – Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры (страница 159)
Воины отошли и скромно отвернулись, пока Рубальса одевалась.
– Мне кажется, – тихо сказал Зобал, чтобы девушка не услышала, – что сегодня мы претерпели такие опасности, которые не прописаны в нашем контракте с Хоарафом. И поскольку мы испытываем к этой девушке одинаковые чувства, она слишком дорога нам, чтоб отдавать ее развратному царю. А стало быть, в Фараад нам дороги нет. Если пожелаешь, мы разыграем Рубальсу и проигравший будет, как верный товарищ, сопровождать победителя, пока мы все втроем не выберемся из пустыни и не окажемся за пределами земель, где царствует Хоараф.
С этим Кушара согласился. Когда Рубальса оделась, воины принялись оглядываться в поисках нужных предметов. Кушара предложил монету с профилем Хоарафа, одну из тех, что выкатились из разорванного кошеля евнуха. Однако Зобал покачал головой, разглядев на полу то, что, по его мнению, решило бы задачу изящнее. Это были когти инкуба, чей труп успел съежиться и сильно разложиться: голова сморщилась, а руки и ноги стали заметно короче. Из-за этого когти отвалились и теперь лежали на полу. Сняв шлем, воин сложил в него пять жутких когтей с правой руки настоятеля, среди которых самым длинным был коготь указательного пальца.
Затем он сильно встряхнул шлем, как встряхивают ящик с игральными костями, и когти демона загремели внутри. После чего Зобал протянул шлем Кушаре, промолвив:
– Тому, кто вытянет самый длинный, достанется девушка.
Кушара сунул руку в шлем и быстро отдернул, вытянув коготь большого пальца, который был самым коротким. Зобалу достался коготь среднего пальца. Со второй попытки Кушара вытянул коготь мизинца. Затем, к глубокому огорчению копьеносца, Зобал обрел желанный ноготь с указательного пальца настоятеля.
Рубальса, которая наблюдала за этой удивительной игрой с нескрываемым любопытством, спросила:
– Что вы делаете?
Зобал начал было объяснять, но закончить не успел, ибо дева возмущенно воскликнула:
– Хоть бы один из вас удосужился спросить меня!
Затем, мило надув губки, она отвернулась от расстроенного лучника и повисла на шее копьеносца Кушары.
Материалы, изъятые из «Черного аббата Патуума»
Девушка, которую звали Рубальса, была сиротой и жила с бабкой в селении на реке Вос. Окинув ее пристальным взглядом профессионального оценщика женских прелестей, Симбан немедленно решил, что Рубальса не из племени скотоводов. Жены пастухов были смуглы и в молодости склонны к приятной полноте. Рубальса была стройна и царственно высока, ее кожа была бела, как лепестки белых маков, а волнистые и тяжелые черные кудри отливали на солнце тусклой медью. Симбану доводилось встречать таких девушек, но ни одна из них не была родом из долин Воса.
Наконец сделка была заключена, и сумма, изрядно истощившая кошель евнуха, уплачена. После чего Симбан из любопытства расспросил старуху о настоящих родителях Рубальсы. Бабка, опасаясь, что признание может отменить ее право на выкуп, сначала твердила, что Рубальса – дочь ее сына, пастуха Олота, который давно умер, как и его жена. Симбан, разгадав ее опасения, успокоил старуху, соблазнив еще несколькими монетами и кожаной бутылью пальмового арака, которую захватил для собственного утешения. И старуха рассказала евнуху, что однажды вечером Олот, поивший своих коров, обнаружил в грязи у водопоя лодочку, которую медлительное течение Воса прибило к берегу; в лодочке лежал младенец женского пола, запеленутый в богатые ткани невиданного плетения и рисунка. Олот принес младенца домой, и они с бездетной женой вырастили девочку как собственную дочь. И вот спустя восемнадцать лет младенец превратился в странную и прелестную девушку Рубальсу.
В подтверждение своей истории старая ведьма предъявила пеленки из тонкого пурпурного льна, расшитого желтыми и алыми шелками. Также она показала евнуху странный амулет из зеленоватого яшмового оникса, который Олот обнаружил на шее младенца. На амулете был вырезан нелепо ухмыляющийся профиль бога Юклы, покровителя веселья и смеха. Такую ткань и узор, а также резьбу Симбану уже доводилось видеть, и они подтвердили его догадки относительно происхождения девушки. Евнух убедил старуху расстаться с этими реликвиями и быстро спрятал их в кожаный мешок, который всегда носил на поясе рядом с кошелем. Он собирался показать их царю Хоарафу, полагая, что эти предметы добавят таинственности природному очарованию Рубальсы и вернее разбудят желания разборчивого царя.
В это мгновение мужчина в вышитом плаще, о чьем существовании все успели забыть, неожиданно появился среди руин и обратился к Зобалу. Мужчина этот выглядел потерянным и сбитым с толку, и, очевидно, его состояние объяснялось не только обильными возлияниями за монастырским столом.
– Мне снился странный сон, – сказал мужчина в вышитом плаще. – Будто я наткнулся на монастырь в пустыне, заблудившись во тьме, окружившей меня средь бела дня. Аббат и его монахи были подозрительно любезны, и после нескольких глотков их крепкого янтарно-коричневого эля я уснул. Проснулся я под луной в грязной яме с осыпающимися стенами, а вокруг меня валялись человеческие кости и гниющие куски плоти, словно объедки вурдалачьей пирушки. Я выбрался из ямы по разрушенной лестнице и очутился среди этих руин, хотя не припомню, чтобы видел их прежде.
Зобал коротко пересказал ему события этой ночи и добавил:
– Тебе повезло, ибо наверняка Уджук оставил тебя для своей омерзительной трапезы после того, как наиграется в инкуба.
– Мне трудно поверить твоим словам, – ответил незнакомец. – И все же я, кажется, видел тебя и твоих спутников за столом аббата… Не мог же я забыть девушку, которая стоит вон там, ибо она напомнила мне ту, что в прежние времена была мне дорога.
Вероятно почувствовав, что сказанного недостаточно, он продолжил:
– Меня зовут Вадарт, и я состою раздатчиком милостыни при царе Илоргхе в Тасууне. По собственной надобности я направляюсь через пустыню Издрель в долины реки Вос… Эта девушка напоминает мне о цели моего путешествия, ибо как две капли воды похожа на Ирали, мою возлюбленную жену, которая умерла почти девятнадцать лет тому назад, едва родив девочку. В возрасте пяти месяцев девочку эту из мести похитил слуга, которого я выгнал за совершенные им проступки. Долго и тщетно разыскивал я хоть какой-нибудь след моей дочери, пока не отчаялся. Но несколько недель назад ко мне пришел человек, который встретил похитителя в далеком городе; похититель, будучи при смерти, признался, что украл моего ребенка, в чем раскаялся; он поведал, что бежал с моей дочерью в Йорос, где положил ее в лодку, пустил по волнам в верховьях реки Вос и с тех пор ничего не знает о ее судьбе. Его рассказ воскресил во мне угасшую надежду: кто знает, возможно, моя дочь выжила? Я намеревался пройти вдоль течения реки и расспросить о ней приграничных жителей.
Кушара с Рубальсой выступили вперед и вместе с Зобалом слушали рассказ мужчины в вышитом плаще с нескрываемым удивлением.
– Воистину, – воскликнул Кушара, – чудеса этой ночи еще не кончились!
И он рассказал Вадарту, как вместе со спутниками нашел Рубальсу в селении у реки Вос, присовокупив историю, которую Симбан вытряс из старой ведьмы, – о том, как ее сын Олот нашел девочку в лодке.
– При нас есть вещи, которые старуха отдала Симбану, – вставил Зобал.
Он склонился над мертвым евнухом и порылся в суме у того на поясе, разодранной когтями Уджука. Из дыры торчал кусок вышитой ткани, и Зобал извлек на свет пеленку Рубальсы. Предмет, аккуратно завернутый в пеленку, выпал и звякнул о плиты; не успел Зобал за ним наклониться, как Вадарт с громким воплем упал на колени и схватил упавший предмет.
– Это амулет моей потерянной дочери, а это ее пеленки, – промолвил он дрожащим голосом. – Амулет изображает бога Юклу, и я сам повесил его младенцу на шею, дабы уберечь от злых демонов.
Он встал с пола и обнял Рубальсу, которая, обретя отца, не могла прийти в себя от радости.
Раздатчик милостыни обернулся к Кушаре и Зобалу.
– Вы готовы отправиться со мной в Тасуун? – спросил он. – За храбрость, что вы явили этой ночью, я пристрою вас капитанам стражи царя Илоргха.
– Что до меня, я готов, – сказал Кушара, а лучник добавил:
– Как гласит старая пословица, негоже разлучать ребенка с родителем, влюбленных друг с другом, а товарища с товарищем. Поэтому я пойду с вами.
Смерть Илалоты
О повелитель зла, владыка темных сил!
Пророк твой возвестил,
Что новым даром наделил посмертно
Ты колдунов и ведьм: восстав из тлена,
Они запретных чар сплетают паутину,
И мертвецы, могильный прах отринув,
Живых вновь обретают зыбкий зрак
И, оскверняя склепов древний мрак,
Любви там нечестивой предаются
С несчастными, кому их черный морок
Застил глаза, и в их купаются крови,
Ей упиваясь в пыльных саркофагах.
Как издавна повелось в Тасууне, похороны Илалоты, придворной дамы самочинно вдовствующей царицы Ксантлики, стали поводом для пышных празднеств и необузданного веселья. Три дня, облаченная в роскошные одеяния, лежала Илалота посреди огромного пиршественного зала царского дворца в Мираабе на устланных пестрыми восточными шелками носилках под пологом цвета розовых лепестков, вполне достойном венчать брачное ложе. Вокруг нее от рассвета до заката, от прохладных вечерних сумерек до жаркой хмельной зари неослабно бушевал неистовый водоворот погребальных оргий. Вельможи, сановники, стражники, поварята, астрологи, евнухи, фрейлины, камеристки и рабыни царицы Ксантлики без устали и перерыва предавались неукротимому разгулу, дабы почтить память усопшей так, как она того заслуживала. Своды зала оглашались непристойными песнями и фривольными куплетами, танцоры исступленно кружились в неистовых плясках под сладострастный хор неутомимых лютен. Вина и прочие хмельные напитки лились рекой из гигантских амфор; столы ломились от изобилия пряных яств, которые горами высились на подносах и никогда не иссякали. Бражники поднимали кубки во славу Илалоты, пока шелка, устилавшие ее носилки, не побагровели от пролитого вина. Повсюду вокруг в самых разнузданных и непринужденных позах раскинулись тела тех, кто решил предаться любовным утехам или пал жертвой чересчур обильных возлияний. Лежа с полусмеженными веками и чуть приоткрытыми губами в розоватой тени полога, Илалота ничем не напоминала умершую, а казалась спящей императрицей, что беспристрастно правит живыми и мертвыми. Это обстоятельство, равно как и то, что после смерти ее прекрасные черты странным образом стали еще прекраснее, отмечали многие, а кое-кто даже утверждал, что она словно ожидает поцелуя возлюбленного, а не могильного тлена.