Кларк Смит – Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры (страница 160)

На третий вечер, когда были зажжены многоглавые медные светильники и обряды уже подходили к завершению, ко двору возвратился лорд Тулос, официальный любовник царицы Ксантлики, который неделю назад уехал проведать свои владения на западной границе и не слыхал о кончине Илалоты. Когда, все еще ни о чем не подозревая, он переступил порог зала, вакханалия уже утихала и тех, кто в изнеможении распростерся на полу, насчитывалось больше, чем тех, у кого еще оставались силы двигаться, пить и веселиться.

На лице вельможи не отразилось никакого удивления, ибо к подобным сценам он привык еще с малолетства. Однако же, когда он приблизился к погребальным носилкам, то был несколько изумлен, увидев, кто на них лежит. Среди многочисленных красавиц Мирааба, на которых ему доводилось обратить свой сладострастный взор, Илалота удерживала его интерес дольше многих прочих и, как говорили, оплакивала его непостоянство безутешней остальных. Месяцем ранее ее потеснила Ксантлика, в недвусмысленной манере изъявившая Тулосу свою благосклонность, и тот оставил прежнюю возлюбленную – впрочем, не без сожаления, ибо положение любовника царицы, хотя и не лишенное определенных преимуществ и приятности, было довольно шатким. Поговаривали, что Кcантлика избавилась от покойного царя Архайна при помощи обнаруженного в одной из древних гробниц фиала с ядом, который своим коварством и действенностью обязан был искусству колдунов былых дней. Обретя свободу, царица затем сменила множество любовников, и тех, кому не посчастливилось навлечь на себя ее недовольство, неизменно ждал конец столь же жестокий, как и Архайна. Неистощимо изобретательная и ненасытная, она требовала неукоснительно хранить ей верность, что вызывало у Тулоса некоторую досаду, и тот, сославшись на неотложные дела в своих отдаленных владениях, рад был провести неделю вдали от двора.

Теперь, стоя перед усопшей, Тулос позабыл про царицу и погрузился в воспоминания о летних ночах, исполненных одуряющего аромата жасмина и жасминно-белых прелестей Илалоты. Ему труднее прочих было поверить в ее кончину, ибо нынешний вид ее ничем не отличался от обличья, которое она нередко принимала во времена их связи. Покоряясь его прихоти, она прикидывалась недвижной и безмолвной, точно скованная оцепенением сна или смерти, и он любил ее со всем пылом, не растрачивая силы на тигриную страсть, с какой она обыкновенно отвечала на его ласки или сама вызывала их.

Мало-помалу, точно подчиняясь чарам какого-то могущественного некроманта, Тулос оказался во власти диковинной иллюзии. Ему чудилось, что те жаркие жасминовые ночи вернулись вновь и он очутился в заветной беседке в дворцовом саду, где Илалота ждала его на ложе, усыпанном душистыми лепестками, бездвижная и безмолвная. Он словно перенесся из шумного зала с его слепящим светом и разрумянившимися от хмеля лицами в озаренный луной сад, где цветы сонно клонили свои головки к земле, а возгласы придворных превратились в еле слышный посвист ветра в ветвях кипарисов и жасмина. Июньская ночь полнилась теплым, будоражащим кровь благоуханием, и снова, как в былые времена, казалось, что его источает сама Илалота, а не цветы. Охваченный неодолимым желанием, Тулос склонился над ней и почувствовал, как ее прохладная рука невольно затрепетала под его губами.

Однако грезы его были грубо прерваны полным медоточивого яда шепотом:

– Мне показалось или ты забылся, господин мой Тулос? Впрочем, я едва ли удивлена, ибо многие мои приближенные полагают, что после смерти покойница стала прекраснее, чем была при жизни.

Морок рассеялся, и Тулос, обернувшись, увидел перед собой Ксантлику. Одеяния ее были в беспорядке, распущенные волосы всклокочены, и, пошатнувшись, она впилась в плечо Тулоса острыми ногтями. Полные кроваво-красные губы ее изгибались в недоброй улыбке, а желтые глаза под удлиненными веками горели по-кошачьи ревнивым огнем.

Тулос, охваченный странным замешательством, лишь отчасти помнил наваждение, во власти которого оказался, и не понимал, впрямь ли поцеловал Илалоту и ощутил ответный трепет ее плоти. Поистине, подумалось ему, такого не могло случиться; он просто грезил наяву. Однако гнев Ксантлики и ее слова встревожили его, и полупьяные смешки и непристойные шуточки, которые пробежали по залу, тоже.

– Берегись, Тулос, – шепнула царица; необъяснимая вспышка гнева ее, казалось, миновала. – Ходят слухи, что она была ведьмой….

– Как она умерла? – спросил Тулос.

– Поговаривают, что от любовной лихорадки.

– Ну, тогда она точно не была ведьмой, – произнес Тулос беспечно, однако на душе у него скребли кошки. – От этого недуга у истинной колдуньи непременно нашлось бы противоядие.

– Ее снедала любовь к тебе, – произнесла Ксантлика угрюмо, – а сердце у тебя, как известно любой женщине, чернее и тверже черного алмаза. С ним не совладать ни одним чарам, даже самым могущественным. – Настроение ее внезапно переменилось. – Твое отсутствие слишком затянулось, господин мой. Приходи ко мне в полночь, я буду ждать тебя в южном павильоне.

И, одарив Тулоса знойным взглядом из-под полуопущенных ресниц, она ущипнула его за руку с такой силой, что ногти ее оставили красные отметины на коже даже сквозь рукав, точно кошачьи когти, и отвернулась, чтобы подозвать к себе евнухов.

Тулос же, воспользовавшись тем, что царица отвлеклась, отважился еще раз взглянуть на Илалоту. Из головы у него не шли странные намеки Ксантлики. Он знал, что Илалота, подобно многим дамам при дворе, баловалась магией и приворотными зельями, но это никогда не заботило его, ибо он не испытывал никакого интереса к иным чарам, кроме тех, какими женщин наделила природа. Он не мог поверить, что Илалоту сгубила смертельная страсть, поскольку по его опыту страсть никогда не бывала смертельной.

И снова, когда он посмотрел на нее, обуреваемый противоречивыми чувствами, ему показалось, что она вовсе не умерла. Странное наваждение больше не повторялось, но ему почудилось, будто она неуловимо переменила позу на своем багряном от вина погребальном ложе и едва заметно повернула к нему лицо, как женщина подается навстречу долгожданному возлюбленному, а рука, которую он поцеловал то ли во сне, то ли наяву, лежит чуть дальше от тела.

Тулос склонился над ней, завороженный этой загадкой и влекомый какой-то необъяснимой силой. И вновь он сказал себе, что грезит наяву или просто ошибается, однако в этот миг грудь Илалоты слабо затрепетала и до него донесся еле различимый, но взволновавший его кровь шепот:

– Приходи ко мне в полночь. Я буду ждать тебя… в гробнице.

В это мгновение перед погребальными носилками появились люди в мрачных, цвета ржавчины, одеяниях могильщиков; они безмолвно вошли в зал, не замеченные ни Тулосом, ни прочими. На плечах они несли тонкостенный саркофаг из блестящей бронзы. Они явились забрать тело усопшей и отнести его в усыпальницу ее семьи в старом некрополе к северу от дворцовых садов.

Тулос силился закричать, остановить их, но язык отказался ему повиноваться; он не в силах был шевельнуть ни рукой, ни ногой. Не понимая, сон вокруг него или явь, он смотрел, как могильщики уложили Илалоту в саркофаг и поспешно понесли прочь; ни один из осоловевших гуляк не последовал за ними и даже не проводил взглядом. Лишь когда погребальная процессия удалилась, Тулос смог сойти со своего места перед опустевшим ложем. Мысли у него путались, в голове стоял вязкий тяжелый туман. Охваченный неодолимой усталостью, неудивительной после целого дня в дороге, он удалился в свои покои и мгновенно забылся мертвым сном.

Когда Тулос пробудился, бледная бесформенная луна уже выбралась из-за кипарисов, тянувших к ней длинные и тонкие, словно ведьмины пальцы, сучья, и повисла в западном окне. Близилась полночь, и он вспомнил о свидании, которое назначила ему царица Ксантлика и на которое он не мог не явиться без того, чтобы навлечь на себя неминуемую царскую немилость. В тот же миг с пугающей ясностью в памяти его всплыла другая встреча… в то же самое время, только в ином месте. И сейчас же все события и впечатления от похорон Илалоты, которые тогда казались сомнительными и похожими на грезу, обрушились на него со всей несокрушимой убедительностью яви, точно впечатанные в сознание каменной тяжестью сна… или действием каких-то колдовских чар. Теперь он был убежден, что Илалота и впрямь пошевелилась на погребальном ложе и заговорила с ним – и что могильщики похоронили ее заживо. Быть может, смерть ее на самом деле была просто чем-то вроде каталепсии, или же она намеренно прикинулась мертвой в последней попытке вновь распалить его страсть. Все эти мысли разожгли в нем любопытство и желание; перед глазами точно по волшебству встал ее бледный, бездвижный, головокружительно прекрасный облик.

В совершенном смятении Тулос двинулся по темным лестницам и переходам и наконец очутился в залитом лунном светом саду. Он проклинал Ксантлику с ее требовательностью, которая была сейчас так некстати. Впрочем, сказал он себе, царица, вероятно, после их разговора продолжила воздавать должное крепким тасуунским винам и давным-давно уже достигла состояния, в котором не способна не то что сдержать слово, но даже вспомнить, что сказала. Эта мысль придала ему духу, и в его воспаленном сознании очень скоро превратилась в убежденность; он не стал спешить в южный павильон, а неторопливо зашагал по темным аллеям.