Кларк Смит – Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры (страница 157)

– Завтра другое дело, – промолвил Уджук тоном елейным и зловещим. – Возможно, к утру вы позабудете о своей прискорбной спешке.

До конца ужина сказано было мало – так же, впрочем, как выпито и съедено; даже Симбан, похоже, утратил свой ненасытный аппетит. Уджук, который все еще ухмылялся, словно какой-то замечательно смешной шутке, известной ему одному, был, очевидно, не склонен усердно потчевать гостей.

Монахи вошли без приглашения и вышли, унося полные блюда, и, когда они удалялись, Зобал и Кушара заметили кое-что странное: монахи не отбрасывали теней на освещенный пол, в отличие от утвари, которую несли! Тяжелая и бесформенная тень Уджука, впрочем, лежала рядом с его креслом, словно распростертый инкуб.

– Похоже, здесь плодятся демоны, – прошептал Зобал Кушаре. – Мы много сражались с людьми, но ни разу с теми, у кого и тени-то нет.

– Ты прав, – пробормотал копьеносец. – Но этот аббат нравится мне куда меньше монахов, хотя из них он один отбрасывает тень.

Тут Уджук встал и сказал:

– Думаю, вы устали и не откажетесь хорошенько выспаться.

Рубальса и Симбан, отдавшие должное крепкому элю Патуума, сонно закивали. Зобал и Кушара, заметив их сонливость, были рады, что отказались от выпивки.

Аббат повел гостей по коридору, темноту которого почти не рассеивало пламя факелов на сильном сквозняке, что задувал неведомо откуда, заставляя метаться толпы теней. По обеим сторонам коридора располагались кельи, занавешенные полотнищами из грубой парусины. Монахи куда-то исчезли, кельи были пусты, и монастырь пронизывал дух векового запустения вместе с вонью гниющих костей, сложенных в какой-то тайной гробнице.

Посередине коридора Уджук остановился и отвел в сторону полотнище, закрывавшее вход в ничем не примечательную келью. Внутри горела лампада на старинной железной цепи причудливого плетения. Келья была пустой, но просторной, а у дальней стены под открытым окном стояла кровать черного дерева с роскошными стегаными покрывалами старинной работы. Настоятель жестом показал, что келья предназначалась Рубальсе, а затем предложил воинам и евнуху осмотреть их покои.

Симбан, как будто вдруг проснувшись, заартачился и не пожелал разлучаться со своей подопечной. Кажется, Уджук предвидел его возражения и даже успел распорядиться: тут же возник монах, который принес одеяла и расстелил их прямо на плитах пола. Симбан растянулся на импровизированной постели, а воины вышли из кельи вслед за Уджуком.

– Идемте, – сказал аббат, и его волчьи клыки сверкнули в пламени факелов. – Обещаю, вы хорошо выспитесь на кроватях, которые я для вас приготовил.

Однако Зобал и Кушара заняли позиции по обе стороны дверного проема кельи Рубальсы, сказав Уджуку, что отвечают за девушку перед царем и не собираются спускать с нее глаз.

– Тогда желаю приятного бодрствования, – промолвил Уджук со смехом – словно гиена захохотала из подземелья.

С его уходом древняя черная дрема окутала монастырь. Вероятно, Рубальса и Симбан немедленно погрузились в сон, поскольку из-за полотнища не доносилось ни звука. Чтобы не разбудить девушку, воины разговаривали шепотом. Держа оружие наготове, они бдительно всматривались в темный коридор, ибо не доверяли тишине, будучи твердо уверены, что мерзкие какодемоны только и ждут благоприятного момента, чтобы напасть.

Впрочем, пока их опасения не подтверждались. Сквозняк, гулявший по коридору, напоминал лишь о древних смертях и вековом запустении. Постепенно воины начали замечать, какими ветхими были монастырские стены и пол. Странные, жутковатые мысли одолевали друзей: им казалось, что развалины монастыря необитаемы уже тысячу лет; что черный аббат Уджук и монахи, не отбрасывающие тени, – всего лишь плод воображения; что движущийся круг тьмы, демонические голоса, которые гнали их к Патууму, были кошмаром наяву, и теперь воспоминания о нем рассеивались, подобно снам.

Голод и жажда терзали воинов, которые ели только с утра и за целый день позволили себе только несколько торопливых глотков вина или воды. Обоих начало клонить в сон, и с учетом обстоятельств ничего хуже и придумать было нельзя. Воины клевали носом, вздрагивали и снова просыпались. Но тишина, подобно голосу сирены из маковых грез, уверяла их, что опасность миновала, что это не более чем иллюзия вчерашнего дня.

Прошло несколько часов, и из восточного окна в коридор проник свет поздней луны. Зобал, не такой сонный, как Кушара, внезапно очнулся, разбуженный суматохой, поднявшейся среди животных во дворе. Лошади громко и пронзительно заржали, словно их что-то испугало; за ними истошно заревели ослы, разбудив наконец и Кушару.

– Постарайся не заснуть, – предостерег копьеносца Зобал. – Я выйду и посмотрю, что там за переполох.

– Хорошая мысль, – одобрил Кушара. – Заодно посмотри, что с нашими припасами. И принеси абрикосов, лепешек с сезамом и бурдюк с красным вином.

Монастырь был тих, когда Зобал спускался, тихо позвякивая нашитыми колечками на кожаных сапогах. Дверь стояла открытая, и он вышел во двор. Не успел он подойти, животные уже затихли. Он плохо видел в темноте, ибо все факелы во дворе, кроме одного, догорели, а низкая луна еще не перебралась через стену. Кажется, все было хорошо: ослы стояли подле горы провизии и седельных сумок, лошади мирно дремали. Зобал решил, что его жеребец и кобыла Кушары повздорили, что-то не поделив.

Он подошел убедиться, что другой причины для беспокойства нет. Потом направился к бурдюкам утолить жажду, прежде чем вернуться к товарищу с запасом еды и питья. Однако не успел лучник одним долгим глотком смыть из гортани песчаную пыль пустыни, как услышал жуткий шепот, который доносился непонятно откуда. Казалось, шепот то звучал у него в ушах, то удалялся, погружаясь в глубокие подземелья. Постоянно меняясь, шепот не затихал, и Зобал почти различал слова, и слова эти были наполнены безнадежной печалью мертвого, который согрешил при жизни и осужден в черной могильной тьме веками раскаиваться в своем грехе.

От жуткой муки в этом иссохшем шепоте волосы у Зобала на затылке встали дыбом, и лучник познал ужас, какого не переживал в пылу сражений. И в то же время сердце его исполнилось жалости глубже той, что вызывали предсмертные муки товарищей на поле боя. Голос умолял лучника о помощи и странным образом подчинял своей воле, не давая ослушаться. Зобал не до конца понимал, о чем его просят, но именно он должен был облегчить безысходную тоску мертвеца.

Шепот то становился громче, то снова затихал, и лучник забыл, что оставил товарища одиноко нести стражу в окружении смертельных опасностей; забыл, что и шепот мог обернуться демонской уловкой, заманить его в ловушку и погубить. В поисках его источника Зобал, навострив уши, принялся обыскивать двор и после некоторых сомнений решил, что голос исходит из-под земли в дальнем углу напротив ворот. Между камнями, которыми был вымощен двор, прямо там, где сходились две стены, он обнаружил большую плиту из сиенита с ржавым железным кольцом. И тут же убедился в своей правоте, ибо голос стал громче и разборчивее, и Зобалу почудилось, будто голос говорит ему: «Подними плиту».

Схватившись за ржавое кольцо и собрав все силы, лучник рванул плиту, и ему показалось, что спина вот-вот треснет от натуги. Из отверстия хлынула такая невыносимая могильная вонь, что Зобалу пришлось отпрянуть и его чуть не вырвало, но из темноты донесся горестный шепот, и шепот этот велел ему: «Спускайся».

Зобал вытащил из гнезда единственный горевший во дворе факел. В зловещем свете он различил истертые ступени, которые вели вниз, в зловонный могильный мрак; спустившись, он очутился в каменном склепе с глубокими нишами по обеим сторонам. Уходившие во тьму полки были завалены костями и мумифицированными телами, – очевидно, здесь были монастырские катакомбы.

Шепот умолк, и Зобал оглядел склеп в недоумении, смешанном с ужасом.

– Я здесь, – прошелестел из ближайшей груды останков сухой голос.

Вздрогнув и снова ощутив, как волосы на затылке встают дыбом, Зобал направил факел на узкую нижнюю нишу. Там, в груде разрозненных костей, лежал полуразложившийся труп, чьи длинные тонкие конечности и впалый торс были прикрыты обрывками желтой ткани. То были клочки рясы, какую носили монахи Патуума. Ткнув факелом в нишу, Зобал различил усохшую голову мумии, украшенную рогатой шапкой настоятеля. Труп был черен как смоль; несомненно, при жизни настоятель был негром выдающегося роста. Судя по виду, труп пролежал тут много столетий и, однако, источал свежее зловоние, от которого Зобал отпрянул, подняв плиту.

Тот стоял, разглядывая труп, и на миг ему показалось, что мумия шевелится, пытаясь привстать. Зобал увидел блеск глазных яблок в глубоко запавших глазницах, скорбные изогнутые губы растянулись, и между оскаленных зубов прошелестел жуткий шепот, который и привел лучника в монастырские катакомбы:

– Слушай внимательно. Мне многое нужно рассказать, а тебе придется многое сделать, когда я закончу рассказ… Я Улдор, аббат Патуума. Тысячу с лишним лет назад я с моими монахами пришел в Йорос из Илькара, черной империи на севере. Император изгнал нас, потому что наш культ безбрачия и поклонения богине-девственнице Оджхал был ему ненавистен. И здесь, в пустыне Издрель, построили мы наш монастырь, где жили не тужили. Поначалу нас было много, но годы шли, и один за другим братья сходили в катакомбы, которые сами и вырыли, чтобы в них упокоиться. Они умирали, и некому было их заменить. Остался я один, потому что обрел святость, какая достигается годами неустанного служения, а еще потому, что поднаторел в колдовском искусстве. Время было демоном, которого я удерживал на расстоянии, будто стоя в центре магического круга. Я был еще полон сил и продолжал жить отшельником в монастыре… Поначалу уединение мне не досаждало, ибо я полностью погрузился в изучение тайн природы. Со временем, впрочем, оказалось, что этого мало. Я осознал свое одиночество, и меня принялись осаждать демоны пустыни, которые до сей поры мой покой не смущали. Прекрасные, но гибельные суккубы, ламии с мягкими и округлыми женскими телами соблазняли меня в часы одиноких ночных бдений. Я держался… но была одна дьяволица, хитрее остальных, что проникла в мою келью в образе девушки, которую я любил давным-давно, до того как принял обет. Перед ней одной я не смог устоять, и от этого нечестивого союза родился получеловек-полудемон Уджук, называющий себя аббатом Патуума… Совершив грех, я возжелал смерти… А когда увидел плод этого греха, возжелал смерти еще пуще. Поскольку я нанес богине Оджхал слишком глубокое оскорбление, на меня была наложена страшная епитимья. Я продолжал жить, и каждый день меня терзал демон Уджук, который быстро рос, как свойственно его племени. Когда он вошел в полную силу, на меня снизошла такая слабость, что я понадеялся на скорую смерть. Я едва мог шевелиться, и, воспользовавшись этим, Уджук отнес меня на своих жутких руках в катакомбы и положил среди мертвецов. С тех пор я лежу здесь, вечно умирая и разлагаясь – и все-таки оставаясь живым. Почти тысячу лет, не зная сна, я мучаюсь раскаянием, не приносящим искупления… Благодаря святости и колдовскому зрению, которые никогда меня не покидали, я обречен наблюдать за грязными делишками и мерзкими беззакониями, творимыми Уджуком. Облаченный в рясу настоятеля, наделенный демоническими способностями и обладающий своего рода бессмертием, он веками правит Патуумом. Монастырь скрыт его чарами и зрим только теми, кем Уджук хочет утолить свой омерзительный голод, свои желания инкуба. Мужчин он пожирает, а женщины вынуждены удовлетворять его похоть… Я же обречен видеть все его низости, и это – самое тяжкое наказание за мой грех.