Кларк Смит – Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры (страница 156)

Солнце склонилось к западу, и его лучи больше не проникали сверху в ужасную передвигающуюся воронку. Глубокие сумерки окутали путников. Зобал и Кушара ехали как можно ближе к Рубальсе, насколько позволяла пересеченная местность, и постоянно оглядывались в поисках вражеских когорт. Обоих воинов переполняли самые мрачные опасения, ибо было очевидно, что сверхъестественные силы сбивают их с верного пути на нехоженые тропы.

С каждым мгновением непроглядная тьма сгущалась, а за ней клубилось и бурлило что-то чудовищное. Лошади спотыкались о валуны и выходы горных пород, а тяжело нагруженным ослам приходилось развивать невиданную скорость, чтобы поспевать за перемещением круга, который пугал их несмолкаемым шумом. Рубальса молчала, то ли от усталости, то ли смирившись со своей участью, а пронзительные крики евнуха сменились пугающими хрипами.

Время от времени путникам казалось, что из тьмы на них смотрят огромные огненные глаза, то низко у земли, то из невиданной выси. Зобал начал пускать в них зачарованные стрелы, и каждый полет стрелы сопровождался пугающим взрывом сатанинского смеха и улюлюканьем.

Так они и двигались, потеряв счет времени и утратив направление. Измученные животные стерли копыта. Симбан был ни жив ни мертв от страха и усталости. Рубальса поникла в седле, а воины, охваченные благоговейным ужасом, впали в оцепенение, понимая, что против такого врага их оружие бесполезно.

– Никогда больше не усомнюсь в правдивости историй, которые рассказывают о пустыне Издрель, – мрачно изрек Кушара.

– Думаю, у нас осталось не так уж много времени сомневаться или верить, – заметил Зобал.

В довершение всего местность становилась бугристее, и они бесконечно взбирались на склоны крутых холмов и спускались в унылые долины. Вскоре путники вышли на плоскую каменистую местность. И тут разноголосица злобных звуков отступила – удалилась и растворилась в слабом, нерешительном шепоте, затихшем в невообразимой дали. Одновременно клубящаяся тьма поредела, в небе просияли звезды, а на фоне алого неба проступили четкие очертания пустынных холмов. Путники остановились, разглядывая друг друга в полумраке, ничуть не отличимом от ранних сумерек.

– Что за новая демоническая напасть? – спросил Кушара, не веря, что адская осада снята.

– Не знаю, – ответил лучник, всматриваясь в полумрак. – Но вот, похоже, один из демонов.

Теперь и остальные увидели, что к ним приближается смутная фигура с зажженным фонарем из полупрозрачного рога. На некотором расстоянии позади него в квадрате тьмы, который путники заметили только что, зажглись огни. Очевидно, темная масса была большим строением со множеством окон.

В тусклом желтоватом свете фонаря стало видно, что фигура принадлежит чернокожему мужчине огромного роста, облаченному в просторную шафранную мантию, какие носили монахи некоторых орденов, и увенчанному пурпурной двурогой шапкой аббата. Появление монаха было необъяснимым и неожиданным, ибо, если в бесплодных пустынных землях и существовали монастыри, мир о них не ведал. Впрочем, порывшись в памяти, Зобал вспомнил, что слышал о негритянском ордене, процветавшем в пустыне много веков назад. Орден давно распустили, и никто уже не помнил, где стоял монастырь. В Йоросе чернокожие встречались редко, а те, что еще остались, состояли евнухами при вельможных и купеческих сералях.

При приближении чужака животные забеспокоились.

– Кто ты? – грозно вопросил Кушара, сжимая рукоять копья.

Негр широко ухмыльнулся, показав ряды пятнистых зубов – его резцы напоминали собачьи. Ухмылка морщила пухлые обвислые щеки складками невероятного числа и размера, а раскосые, близко посаженные глаза подмигивали, окруженные кожистыми мешками, дрожащими, как эбеновое желе. Ноздри незнакомца раздувались, синеватые пухлые губы пускали слюни и слегка подрагивали. И прежде, чем ответить Кушаре, негр облизал их непристойным, толстым и красным языком.

– Я Уджук, настоятель монастыря в Патууме, – промолвил он, и низкий, звучный голос его, казалось, исходил из земли под ногами. – Вижу, ночь застала вас вдали от хоженых троп, и предлагаю свое гостеприимство.

– Да, сегодня ночь для нас наступила рано, – сухо ответил Кушара.

Ни от него, ни от Зобары не ускользнуло, с каким вожделением в непристойно мерцающих раскосых глазах настоятель поглядывал на Рубальсу. Более того, теперь оба воина заметили, как отвратительно длинны черные ногти на громадных руках и босых растопыренных ногах этого Уджука.

Впрочем, Рубальсу и Симбана, кажется, не впечатлили эти омерзительные подробности, или они вовсе ничего такого не заметили: оба с готовностью приняли предложение аббата и стали убеждать воинов последовать их примеру и не упрямиться. Кушара и Зобал уступили уговорам, про себя решив глаз не сводить с черного настоятеля Патуума.

Высоко подняв фонарь, настоятель повел путников к массивному зданию, сиявшему огнями неподалеку. При их приближении высокие ворота из темного дерева бесшумно распахнулись, и они вошли в просторный двор, вымощенный истертыми, сальными камнями и тускло освещенный факелами в ржавых гнездах. Внезапно перед путниками, которым с первого взгляда двор показался пустым, возникли несколько монахов. Все они обладали необычайно мощным телосложением, а чертами лица до странности походили на своего настоятеля, отличаясь от него только желтыми капюшонами, которые носили вместо рогатой пурпурной шапки. Сходство распространялось даже на изогнутые когтеобразные ногти непомерной длины. Двигались монахи бесшумно. Не промолвив ни слова, они взяли на себя заботу о скотине. Кушара и Зобал с неохотой, которой не разделяли Рубальса и евнух, доверили подозрительным конюхам своих лошадей.

Монахи также выразили готовность освободить Кушару от тяжелого копья, а Зобала – от лука из древесины бакаута и наполовину опустошенного колчана с зачарованными стрелами. Но тут воины воспротивились, отказавшись выпускать оружие из рук.

Уджук подвел их к внутренней двери, которая открывалась в трапезную. То была большая комната с низким потолком, освещенная старинными бронзовыми светильниками, какие могли бы извлечь из засыпанной песками гробницы вурдалаки. С людоедской ухмылкой Уджук предложил гостям занять места за длинным массивным столом черного дерева, на стульях и скамьях из того же материала.

Пока они рассаживались, Уджук занял место во главе стола. Тут же в трапезную вошли четыре монаха, неся подносы с ароматными дымящимися яствами и глубокими глиняными кувшинами с темным янтарно-коричневым напитком. Эти монахи, как и те, которых путники повстречали во внутреннем дворе, были грубыми, черными как смоль подобиями настоятеля и в точности повторяли его каждой чертой. Кушара и Зобал не решались пригубить напиток, который, судя по запаху, был исключительно крепким сортом эля, ибо их подозрения сгущались с каждой секундой. Также, несмотря на голод, воины воздерживались от еды, состоявшей в основном из запеченного мяса неизвестного обоим происхождения. Симбан и Рубальса, однако, принялись поглощать угощение с аппетитом, обострившимся от долгого воздержания и странных перипетий этого дня.

Воины заметили, что перед настоятелем не поставили ни еды, ни питья, из чего заключили, что тот успел отужинать ранее. С растущей яростью они наблюдали, как настоятель сидит в своем кресле, грузно развалившись и похотливо поглядывая на Рубальсу; взгляд его не отрывался от девушки ни на миг, разве что изредка настоятель, не переставая усмехаться, подмигивал. Этот пристальный взгляд начал смущать Рубальсу, и вскоре ее смущение сменилось смятением и страхом. Она перестала есть; и Симбан, который до этого был поглощен ужином, встревожился, видя, что у Рубальсы пропал аппетит. Казалось, только теперь он обратил внимание на отнюдь не монашеский взгляд настоятеля и грозно нахмурился. Вслух евнух громким пронзительным голосом многозначительно заметил, что девушка предназначена для гарема царя Хоарафа. На это Уджук только ухмыльнулся, словно Симбан отпустил изысканную шутку.

Зобал и Кушара с трудом подавляли гнев – руки у них так и чесались проткнуть жирную тушу настоятеля. Однако тот, видимо, понял намек евнуха и, отведя глаза от девушки, уставился на воинов с той же омерзительной алчностью во взоре, немногим менее отвратительной, чем взгляды, которые он бросал на Рубальсу. Упитанный евнух тоже получил свою долю внимания от настоятеля, который оценивал его голодным взглядом гиены, злорадно примеряющейся к добыче.

Перепуганный Симбан, который явно чувствовал себя не в своей тарелке, попытался завести с настоятелем застольную беседу и, не дожидаясь расспросов, выложил многое о себе, своих компаньонах и цели путешествия, что привело их в Патуум. Однако его слова не заинтересовали Уджука, а Зобал с Кушарой, которые не принимали участия в разговоре, уверились, что он не настоящий монах.

– Как далеко мы отклонились от дороги в Фараад? – спросил Симбан.

– Не думаю, что вы отклонились, – прогрохотал своим подземным голосом Уджук, – ибо вы оказались в Паттуме очень вовремя. У нас бывает мало гостей, и мы терпеть не можем расставаться с теми, кто принял наше гостеприимство.

– Царь Хоараф будет с нетерпением ждать нашего возвращения, – затрепетал Симбан. – Завтра рано утром мы выступаем.