Клара Рутт – Пепел желания (страница 9)

— С тобой бы ничего не произошло, моя любовь, — сказал он серьезно. — Все выглядело бы так, что покушение подстроила она, и ни у кого из придворных не осталось бы сомнений в ее вине.

— Но я узнала, Саррис…

Я прошептала на полувыдохе, открывая грудь его поцелуям. Прозрачная шелковая сорочка скользнула по изгибам и собралась на бедрах. Он прижал меня к стене:

— Кто… меня предал?

Его голос стал холодным, взгляд опустел, но я знала, как нужно ответить: впилась в его губы и что есть силы прижалась к его гибкому торсу. Он запустил ладонь в мои волосы, я обвила ногой его ногу, и Саррис чуть зарычал: от обиды, что не призналась? Или от сдерживаемого желания?

Но я решила не сдерживаться: если признаваться в чувствах, то до конца, если чувствовать яд в своих венах, то в экстазе, и если молчать, то в страстном поцелуе.

Его руки коснулись моих бедер, яд внутри запульсировал дикой, мучительной негой. Это было обострение моей болезни до пика наслаждения. И так продолжалось каждую ночь на протяжении пяти лет, когда мы были рядом: противостояние, походившее на исцеление, и страсть, затмевающая собой любой рассудок.

Мы рухнули на постель в изнеможении, сгорая от желания друг друга, в забвении того, что было и совершенно не осознавая, что будет. Я не знала, врал ли он. Но знала точно: если Элион променял шпиона на артефакт, значит, мой дар для него сейчас важнее трона. А это меняло все расстановки. Это значило, что я, моя болезнь, моя разбитая воля стали самым ценным ресурсом в Талгааре. И Саррис, прижимающий меня к себе, был уже не оружием Элиона, а… сторожем у клетки с самой ценной птицей. И этот страж, кажется, забыл, кому служит, и думал, что по-прежнему любит меня.

Но тогда я ошиблась: он все-таки ушел. Стер воспоминания обо как о чем-то греховном взамен на мою жизнь. Не помогло. Все мысли о нем теперь вызывали лишь ядовитую боль, и потому я не хотела в этом оставаться. Все чаще в моей памяти возникали фрагменты моего исцеления: когда черные разводы на теле сменила ярко-алая раскаленная медь.

Печи дымили на полную. Даркхан собственной персоной присутствовал на выплавке меди в главной кузнице Коварна. Жидкий оранжево-красный металл растекался по формам, уходил на закалку, ковку, обработку и высылался в самые разные районы Медных Копей. Оружие и доспехи сейчас требовались и на границе с Хрустальными Рощами, и на рудниках, где по-прежнему происходили вооруженные стычки. Такими темпами оружие могло начать пускаться в обиход сразу за пределами кузниц: волнения доходили и до столицы, но Даркхан пока наблюдал. В конце концов, при нем теперь находилась благородная союзница, и он был готов посмотреть на ее действия во всей красе.

А сам вышел в народ. Надо было показать сплоченность и единства духа своим примером. Так, из-под его молота летели искры, медь в руках плавилась от внешнего жара, стекала по запястьям и соединялась со сплавом в огромных чанах с кипящим металлом. Раскаленную металлическую жижу разбавляли струи соленого пота: он заливал глаза, стекал по лицу, копился на спине, под лопатками и блестел на коже. Даркхан рычал на неудобства, но продолжал плавку, даже не глядя на своего напарника — учителя юности Борена.

Увидев Даркхана утром у дверей своей кузницы, он сначала запротестовал, уверяя, что справится с подмастерьями, но Даркхан настоял: навести порядок нужно было собственными руками. И это как ничто иное стирало изнутри тревожность.

— Что стряслось-то хоть? — перекрикнул гул мехов Борен. Его густые усы чуть шевельнулись, из-под неуклюжей шляпы высунулись озорные глаза. — С рассвета молчишь, как рыба!

— Прости, Борен! — отозвался Даркхан, вручную поднимая формы и направляя в них потоки раскаленной меди. — Нечем похвастаться.

— Да коль пришел, говори как есть уж! А то с юношества тебя не видел — как ушел в свое царствование, так хоть заглянул бы!

— Прости, Борен, — повторился Даркхан, опуская выплавленные мечи в чан с водой и глядя на шипящие пузырьки, — нет у меня такой роскоши заглядывать в места, где все налажено. Моего участия требуют худые участки…

Он оторвался на миг, подозвал подмастерий и вручил им пустые формы. Те без лишних указаний направились на места. Даркхан вытер раскаленные ладони об огнеупорный фартук, смахнул со лба крупицы пота и, оперевшись о рабочий стол, впервые с рассвета наконец выдохнул. В горле застряла горечь, но даже глоток воды в рот не лез, в ушах стоял непрерывный гул, в висках колотило. Хорошо. Это лучшая встряска от всего происходящего снаружи. Жаль только, что нельзя остаться тут до ночи. Или лучше — навсегда.

— Коли налажено, так почему пришел тогда? — хитро спросил кузнец. Даркхан стянул защитную маску, растрепал волосы и впервые за день осознанно взглянул на учителя.

Борен постарел: осунулся, сгорбился, время добавило седины в бороду. Но блеск в лукавых глазах стоял тот же.

— Все ты знаешь, хитрец, — отмахнулся Даркхан. — Но неужели мало причины навестить старого друга?

— Тебя избрал народ Копей, ты наш оплот и символ веры, так что… да, Даркхан. Теперь мало.

— Тогда считай, что мне нужно было хорошенько подумать, — признался Даркхан и снял огнеупорный фартук с рукавицами. Солнце перевалило за полдень, он и так задержался здесь, и наверняка уже скопилась целая гора дел, требующая его внимания.

— Не поделишься с наставником?

Борен ухмыльнулся и кивнул в сторону выхода, намекая, что не помешало бы уже выйти наружу. После жаркой работы у наковальни полуденный зной Копей покажется спасительной прохладой. Даркхан не стал возражать: проветриться и правда хотелось. И напоследок обмолвиться парой фраз со старым учителем.

Борен оставил указания подмастерьям, и вместе они вышли наружу.

Ощущения не обманули: несмотря на раскаленное солнце, под навесом у входа в кузницу и правда можно было дышать. Даркхан растекся в блаженной улыбке и размял плечи: давно он не отводил душу! Учитель посмотрел лукаво и устроился на деревянной лавке у входа. Здесь была зона для склада инструментов, а в особенно напряженное время также проводилась выплавка и ковка. Но сегодня это место пустовало, и Даркхан с радостью занял место рядом с Бореном.

— Про женщину с Одиноких Холмов молва пошла, — начал он осторожно. — Мол, пленила тебя и околдовала, забрала рабов и рудокопов и теперь имеет над ними власть, как над своими.

— Она пытается доказать свою верность, вот и посмотрим, — кивнул Даркхан. — Я дал ей свободу в Коварне, она вправе делать все в рамках нашего закона — на цели и благо королевства.

— Не верь, — настоятельно сказал Борен, что Даркхан скривился: давненько он не получал наставлений! Да и слушать надо было через раз. Но тот лишь хохотнул и дополнил: — Жениться по любви не настаиваю, но как бы она тебе потом счет не предъявила за восстановленное доверие.

— Пока что этим не пахнет, — буркнул Даркхан, глядя на пустую улицу. — Люди по домам прячутся, боятся повстанцев и завоевателей.

— Да… слухи всякие ходят, — протянул кузнец и почесал бороду. — Со своими разберемся, но как бы Сейра Вельгарн к нам вторгнуться не решила! И об этом вполголоса поговаривают…

Даркхан скрестил руки на груди и нахмурился: кто-то разносит сплетни. Значит, кто-то перехватывает послания, а затем пускает шепоток. Элион? Маловероятно — он держит нейтралитет Талгаара. Но кроме него о тонкостях стратегии знают единицы!

— Думаешь, у нее хватит мощи взять Коварн? — со скепсисом заметил Даркхан, но посмотрел на кузнеца с интересом. Тот пожал плечами:

— Незачем ей Копи в таком состоянии. Да и прежде — тоже. Обида ей движет, отчаяние… тревога, возможно. Правда она не может помахать молотом в кузнице, вот и находит другие пути.

Даркхан рыкнул и отвернулся: укол прозвучал и в его сторону, но ответить он не мог — причину этой междоусобицы он унесет с собой в могилу.

Потому он промолчал, а Борен выдохнул и спросил с внезапной улыбкой:

— Странная штука — любовь, да? — Он сложил руки за головой, открыл лицо солнцу и растянулся на скамье. Даркхан медленно повернул голову и навострил уши. — Может успокоить, как мягкий рассвет — раненую душу, а может истязать и разворотить все нутро, как яростный зверь. Да так, что не останется живого места. И мы идем, завороженные, не думая, свергать империи, рушить мосты, сжигать чувства, даже не задумываясь, во имя чего это все на самом деле. Во имя любви? — Старик тихонько хмыкнул. — Думаешь, такую бы плату она хотела?

Даркхан отвернулся. Конечно же, Борен ничего не знал. Он просто… очень чутко чувствовал жизнь и его мотивы: не зря все детство и юность они были не разлей вода. Но что это меняло сейчас?

— Тебе бы проповеди читать, старина, — хмыкнул Даркхан и, сложив руки на коленях, глянул чуть исподлобья. — Но порой бывают условия, которые мы не можем переступить.

— Любовь безусловна, — был ответ. Борен сощурился и, убедившись, что Даркхан смотрит, закрыл глаза, выдохнул и снова подставил лицо обволакивающему влажному зною. — Остальное — лишь оправдания для слабаков. А в тебе, мой друг, я никогда не замечал слабости.

Кулаки сжались сами: это все она! Она — его слабость! До сих пор! И по той причине, что не прекращается война и их армии несут потери, и вообще… все не то! Все не то ровно с тех пор, когда они расстались с Сейрой: когда он навсегда исцелил ее.