Кит Глубокий – Забытый. Рождение стража (страница 11)

Он повернул несуществующий жёлоб. Ревущий поток, уже почти коснувшийся его груди, дрогнул, свернул и со стоном рванул в указанном направлении. Виктор рухнул на колени, ощущая, как из него вытянули все внутренности через горло. Он был пуст, разбит, каждое дыхание обжигало.

Он поднял голову, видя, как сгусток энергии врезается в каменный угол. Камень не взорвался. Он… поглощал. Трескался, плавился, испарялся, гася чудовищную силу, но не сдерживая её полностью. Часть энергии, рассеянная, но всё ещё разрушительная, пробилась сквозь каменную пыль и полетела дальше, в темноту за углом здания. И там, в этой темноте, Виктор мельком уловил крохотное движение. Тень? Птица? Его затуманившийся разум не успел среагировать.

С трудом переводя взгляд, он увидел Элиаса. Тот, отброшенный собственным импульсом и неожиданным толчком Виктора, споткнулся, задел ногой о выступающую плиту и с глухим стуком ударился затылком о другой, острый камень. Его тело обмякло, глаза закатились. Без сознания.

Бежать. Нужно было бежать, пока Элиас не очнулся, пока кто-то не пришел на звуки взрыва. Виктор попытался встать, его ноги подкосились. Но что-то гнало его вперед. Не к выходу. К тому углу здания. К той точке, куда ушел остаток энергии. Леденящее предчувствие, сильнее страха и усталости, тащило его за собой.

Он дополз, опираясь на груду битого кирпича, и заглянул за угол.

Мир остановился.

Тилия. Она лежала на груде щебня, неестественно скрючившись. Её левая рука и плечо выглядели… сплющенными, обугленными, будто по ним проехался раскаленный каток. Лицо было белым как мел, рот приоткрыт в беззвучном крике. В нескольких метрах от нее Лука лежал на спине, казалось, невредимый, но абсолютно бездвижный, с тонкой струйкой крови из носа.

Нет. Нет-нет-нет-нет.

Этот внутренний вопль был громче любого рева магии. Он подполз к Тилии, его руки тряслись. Он знал, что должен делать. И знал, что этого делать нельзя никогда. Это был прямой, бесповоротный приговор всей его миссии, его скрытности, всему. Но он смотрел на её искалеченное плечо, на её лицо, и внутри что-то твердое и холодное, последний обломок якоря, принял решение за него.

Он сорвал с шеи гематитовый кулон – дешевую защиту от сглаза, подарок матери, – сжал его в кулаке, чувствуя, как камень впивается в ладонь. Он обратился внутрь, к тихому, вечному гулу Печати, к Гримуару.

Наставник! Помоги! Я… я не могу иначе. Я должен!В сознании повисла тяжелая, укоризненная пауза. Потом прозвучал голос, полный невыразимой печали и… понимания.Ты переступаешь черту, Страж. Следы этой магии… их не скрыть от того, кто захочет искать. Ты ставишь под удар всё.Я ЗНАЮ! – мысленно закричал Виктор. – Но она умрёт!Ещё одна пауза.…Делай. Я направлю тебя. Но будь готов к последствиям.

Виктор положил окровавленную ладонь со знаком на обугленное плечо Тилии. Он закрыл глаза, отбросив всё – страх, боль, будущее. Он искал в её теле, в её изувеченных тканях, памятьо целостности. Он находил обрывок за обрывком, крик клетки, помнившей, как быть здоровой. И мягко, с бесконечным, мучительным терпением, он начал их убеждать. Вспомнить. Собраться. Зажить.

Это было не исцеление. Это было переписывание реальности на крошечном, личном уровне. Кость, медленно, со скрежетом, начала восстанавливать форму. Обугленная кожа слезала, уступая место розовой, новой. Он чувствовал, как его собственная жизненная сила, его магия, его самая суть перетекают в неё, замещая собой утраченное. Он горел изнутри, плавился, опустошался.

Он почти закончил. Рука была цела, хоть и слаба, как у новорожденного. Цвет возвращался к её лицу. Он убрал руку, видя перед собой уже не изуродованное тело, а спящую, исстрадавшуюся девушку с шрамом, который выглядел старым, а не только что полученным.

И тогда силы окончательно оставили его. Мир накренился, потемнел и рухнул в бездну. Последнее, что он видел перед тем, как сознание погасло, было лицо Тилии, и странная, неземная тишина во дворе, нарушаемая лишь его собственным прерывистым дыханием и далекое, обвиняющее эхо молчания Гримуара.

***

Адреналин пенился в крови, заглушая все, кроме жгучей ненависти и торжества. Две с лишним минуты этого фарса! Этот выскочка, этот нищий Григ, уворачивался, как угорь, парировал жалкими толчками, не атаковал, не дрался – он издевался. Каждое движение Элиаса, каждая купленная за большие деньги, отточенная с частным учителем техника разбивались о какую-то необъяснимую, леденящую предсказуемость. Это было не по силам. Это было колдовство какое-то.

Ярость, смешанная с паническим стыдом («Что, если увидят? Что, если узнают?»), достигла точки кипения. Разум отключился. Остался лишь животный порыв стереть это оскорбительное существо с лица земли. С хрустом, отдающимся в костяшках пальцев и в душе, он переломил левый жезл.

Мгновение – и вселенная сжалась до ослепительной точки. Он чувствовал, как чуждая, дикая сила, которую он так бережно копил и лелеял как тайное оружие, рвется на свободу. Не для изящной победы. Для тотального уничтожения. Он видел, как волна искаженной, ревущей энергии, цвета гниющего пурпура и сажи, ринулась вперед, сметая камни и воздух на пути к Григу. Видел, как тот, наконец, замер, глаза его расширились от того самого, сладкого для Элиаса страха. Да! Смотри! Смотри на свою гибель, грязь!

Триумф длился одно сердцебиение.

Что-то щелкнуло в воздухе перед Григом. Слабо, жалко. Как комар. Элиас даже не сразу понял, что это – тот самый проклятый «Импульс Силы». Он ударил его в солнечное сплетение, выбив воздух и на миг перечеркнув концентрацию. Это был укол булавкой титану, но этого хватило.

А потом… потом произошло нечто, чего Элиас не понял вовсе. Ревущая стена энергии, уже почти поглотившая Грига, вдруг дрогнула, свернулась и, описав невозможную дугу, с воем рванула в сторону, в темноту, в угол старого здания. Каменная пыль взметнулась столбом.

Нелепый толчок, потеря равновесия. Нога подломилась о какую-то скрытую в траве плиту. Мир опрокинулся, небо промелькнуло перед глазами, и затылок с оглушительной, короткой болью встретился с чем-то неумолимо твердым.

Тьма. Густая, мгновенная, без сновидений.

Сознание вернулось обрывками. Сначала – тупая, раскачивающаяся боль в затылке. Потом – холод земли под щекой. Сквозь звон в ушах пробивались голоса. Далекие, но быстро приближающиеся. Взволнованные, громкие.

– …со стороны старого полигона!

– …нарушение всех правил! Чужая магия!

– …живы ли там кто?

Преподаватели.Мысль, холодная и острая, пронзила туман в голове. Ледяная волна страха смыла остатки боли. Они идут сюда. Сейчас.

Инстинкт самосохранения, вышколенный годами жизни под прицелом отцовского неодобрения, сработал быстрее разума. Он вскочил, пошатнулся, мир поплыл. Из глаз брызнули слезы от боли. Но ноги держали.

Его взгляд метнулся по двору. Камень, о который он ударился, был в пятнах его крови. Пыль оседала. И там, в центре, лежал Григ. Целый. Не превращенный в пепел, не разорванный на куски. Он просто… завалился на груду щебня, без движения, будто силы оставили его. Рядом валялись обломки его, Элиаса, жезлов. Улики.

Мысль работала с лихорадочной скоростью. Бежать. Сейчас. Стереть следы в комнате. Придумать алиби. Они не видели меня. Они найдут его и обломки. Спросят. Он может говорить…Но Григ был без сознания. Возможно, ранен. Возможно, умирает. От этого стало еще страшнее.

С последним усилием воли он рванулся с места, не оглядываясь, в противоположную от голосов сторону, в густую тень разрушенной арки. Его ноги, подчиняясь панике, несли сами, спотыкаясь о корни и камни. Звон в ушах сливался с нарастающим шумом преследования в его воображении.

Дверь его комнаты в богатом крыле общежития захлопнулась. Он прислонился к ней спиной, скользя на пол. Дрожь, которую он сдерживал, вырвалась на свободу, сотрясая все тело. Пахло дорогим мылом, воском для мебели и страхом.

То, что он натворил, обрушилось на него всей тяжестью. Запрещенные артефакты. Попытка… нет, совершенноенападение с целью… с целью чего? Убийства? Он не хотел убивать. Он хотел унизить, сломать. Но жезлы… эта энергия… она могла убить. Убила бы, если бы не это необъяснимое уклонение Грига.

«Если узнают…» – шепотом прошептал он в темноту.

Картина была ясна и ужасна. Исключение. Позорное, громкое, с привлечением магического совета. Конфискация имущества для выплаты штрафов. А отец… Отец, для которого репутация и сила были всем, уже и так считал его слабым, бесталанным прожигателем денег. Он не просто откажется от него. Он отречется. Вычеркнет из семьи, лишит имени, наследства, покровительства. Он станет изгоем. Нищим. Хуже, чем Григ. Хотя бы у того никогда ничего не было. А он… он потеряет все.

Муки совести – смутные, неприятные уколы где-то глубоко – тонули в паническом, эгоистичном страхе за себя. Он не думал о Григе, о возможных других жертвах за той стеной. Он думал о своем крахе. О насмешках. О холодном взгляде отца.

«Нет, – прошипел он, – Нет-нет-нет. Этого не должно случиться».

Он должен был что-то сделать. Очистить комнату. Уничтожить все записи о покупке жезлов. Придумать историю. Может, свалить все на Грига? Сказать, что тот напал первым, с неведомой силой, а он лишь защищался? Но как объяснить сломанные жезлы? Как объяснить следы чужой магии, которые наверняка найдут?