Кирилл Зимний – Тени (страница 4)
— Это не просто глушь, Катя. Здесь что-то другое.
Они вернулись в дом, когда сумерки уже начали сгущаться, наливая небо густым, чернильным синим. В гостиной горел свет, пахло пирогами. Тамара Львовна хлопотала у стола, расставляя тарелки, и вид у неё был самый безмятежный.
— А вот и наши гуляки! — ласково пропела она. — А мы вас заждались. Садитесь, садитесь, я тут шарлотку испекла, яблоки в этом году удались.
Алексей взглянул на Катю и сел. Она — рядом, стараясь не смотреть в сторону коридора, ведущего к той самой комнатке.
— У вас тут, я заметил, всё по-своему, — осторожно начал Алексей, принимая из рук хозяйки дымящуюся кружку. — Магазинов почти нет. Связи нет.
— А зачем они? — удивилась Тамара Львовна, искренне, без тени притворства. — У нас своё хозяйство. Своя картошка, своё молоко, яйца. Мясо своё. Всё натуральное, не то что в ваших магазинах — одна химия.
Сергей Сергеевич, сидевший в углу с книгой, отложил её и добавил веско:
— А вышку ту давно пора сломать. Только нервы людям мотала, интернеты эти – гадость одна. У нас вон без них тихо, спокойно.
— А люди в халатах, похожие на санитаров…? — спросил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я сегодня видел, забрали кого-то.
— Какие санитары? – она посмотрела на мужа. – А, эти… Так это они поди буйного кого забрали, может Игната? Худой такой, в возрасте да? Ну точно Игнат. Так и бог с ним, — махнула рукой Тамара Львовна, разрезая шарлотку. — Буйный был, никому покоя не давал. Хорошо, что забрали. Увезут, лечить будут.
Она улыбнулась, пододвигая к Катерине вазочку с вареньем.
— Кушай, Катюша, кушай. А Сашенька наш вот-вот вернётся. Я уверена.
Катерина смотрела в свою тарелку и боялась поднять глаза. Всё было слишком обыденно. Слишком спокойно. И от этого спокойствия — такого плотного, такого уверенного — становилось по-настоящему страшно.
Катерина сидела за столом, не притрагиваясь к чаю. Пальцы её сжимали край кружки, побелевшие костяшки выдавали напряжение, которое она уже не в силах была сдерживать.
— Тётя Тома, — голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Куда ушёл Саша? Скажи мне прямо. И когда?
Тамара Львовна всплеснула руками, но лицо её сохраняло всё то же мягкое, умиротворённое выражение.
— Так я же сказала. Ты чего, хорошая моя? Куда ж он денется здесь, Катюша? К друзьям, поди, убежал. Вернётся, вот увидишь. Ты не тревожься, не тревожься…
- К каким друзьям
- А я не знаю. Он не рассказывает, мало ли тут…
— А Федечка? — перебила Катерина, и в голосе её звякнула сталь. — Откуда у вас Федечка? У вас же никогда не было детей. Никогда, тётя Тома. Я помню.
Старушка на мгновение замерла. В глазах её мелькнуло что-то неуловимое — тень страха, тень растерянности. Но она тут же снова улыбнулась, ласково, снисходительно, будто ребёнку объясняла прописную истину.
— Так это… сыночек мой. Феденька. Я ж тебе говорила, он приболел. Инфекция у него, мы его бережём. Нельзя его тревожить, Катюша, нельзя.
— Покажите нам его, — Катерина поднялась из-за стола. — Я хочу его видеть.
— Нельзя, — мягко, но настойчиво повторила Тамара Львовна. — Он спит. Ему покой нужен. Ты же не хочешь, чтоб дитя мучилось?
— Я хочу знать, — Катерина уже не скрывала дрожи в голосе, — что здесь происходит. Где мой сын?
Она решительно шагнула в коридор в сторону комнатки. За ней, поднявшись, двинулся Алексей.
— Катюша, не надо! — голос Тамары Львовны стал тоньше, выше, в нём прорезалась испуганная, почти детская нота. — Не ходи туда, нельзя!
Но Катерина уже шла к той двери. Она распахнула её рывком.
В комнате было сумрачно. Пахло старым деревом, пылью и сухими травами. Узкая железная кровать стояла у стены, аккуратно застеленная шерстяным одеялом. На подушке — ни вмятины. На полу — ни игрушки, ни башмачка. Пустота, чистая и безмолвная.
Катерина обернулась. В дверях, за её спиной, стоял поражённый Алексей. Он смотрел на пустую кровать и молчал.
— Нет никого, — выдохнула Катерина, оборачиваясь к хозяйке. Голос её сорвался, зазвенел. — Вы видите? Там никого нет! Тётя Тома, что происходит? Скажите мне!
Тамара Львовна подошла к двери мелким, торопливым шагом. Лицо её, обычно такое приветливое, вдруг стало отстранённым, чужим. Она заглянула в комнату, будто проверяя, и удовлетворённо кивнула.
— Феденька спит, — сказала она тихо, но с какой-то непоколебимой уверенностью. — Вы его разбудите. Не шумите, прошу вас.
И она, осторожно, но настойчиво, взялась за ручку двери, оттесняя Катерину и Алексея.
— Нельзя тревожить дитя больное, — повторила она, уже закрывая дверь перед их лицами. — Совсем нельзя. Успокойтесь, Катюша. Всё хорошо.
Из-за стола тяжело поднялся Сергей Сергеевич. Он не повышал голоса, не делал резких движений. Просто посмотрел на них — долгим, ровным взглядом.
— Сказано вам — ребёнок болен, — произнёс он весомо, как приговор. — Нечего туда ходить. И нечего тётку пугать. Катя, хватит.
Он замолчал, и в этой тишине было что-то более красноречивое, чем любые угрозы. Тихое, плотное, нерушимое спокойствие, которое не терпит возражений. Катерина стояла, прижав руки к груди, и чувствовала, как внутри неё закипает, разрастается ледяной ужас. Она перевела взгляд на Алексея. В его глазах читалось то же самое. Саша не появлялся. А в доме, где они ждали его, на застеленной кровати покоилась пустота, с которой говорила тётя Тома.
— Это… — голос Катерины дрогнул, она прижала ладонь к губам, глядя на закрытую дверь. — Это что такое, Алёша? Там же никого. Там правда никого нет.
Алексей взял её за руку. Его пальцы были сухими и тёплыми, но в них чувствовалась та же внутренняя дрожь, что билась сейчас в ней самой.
— Тихо, тихо, — сказал он совсем негромко, чтобы не слышали хозяева, которые стояли в гостиной, отделённые от них дверным проёмом. — Я видел. Это… странно. Очень странно.
— Странно? — переспросил Сергей Сергеевич из гостиной. Голос его, обычно ровный и спокойный, вдруг зазвучал глухо, с металлическим отзвуком. — Вы приехали, нервируете пожилую женщину, ребёнка больного тревожите — и говорите «странно»?
Они все вернулись в гостиную. Тамара Львовна молчала. Она тяжело опустилась в старое кресло у окна. Руки её, ещё недавно так бойко перебиравшие картошку, теперь лежали на коленях неподвижно, словно чужие. Взгляд её был устремлён куда-то в одну точку, за стекло, на покачивающиеся ветки яблони. И в этом взгляде не было ни обиды, ни растерянности — только пустота - непроницаемая, как старый, затянутый ряской пруд.
— Вы бы успокоились, — продолжал Сергей Сергеевич, обращаясь уже не столько к ним, сколько к жене, которую пытался прикрыть своим телом, своим голосом, всем своим напряжённым, сутулым существом. — Тома, ты слышишь? Не надо, не переживай. Они сейчас уйдут.
Он быстро принёс из кухни воды в стакане, затем достал из шкафа бутылёк с пилюлями и вытряхивая пару штук на ладонь.
— Вот, выпей, легче станет. Ты же знаешь, это помогает.
Тамара Львовна не ответила. Не повернула головы. Её пальцы, лежавшие на коленях, чуть заметно сжались в кулак — и всё. Сергей Сергеевич протянул ей пилюли, потом ещё раз, тихо, настойчиво зашептал что-то, но она словно оглохла. Тогда он взял её за руку, пытаясь разжать пальцы, вложить лекарство в ладонь. Она не сопротивлялась — просто не замечала его. Пилюля выскользнула, упала на пол и покатилась под кресло. За ней — вторая.
Алексей с Катериной стояли в дверях, глядя на эту немую сцену, и чувствовали себя лишними, чужими, непрошеными свидетелями чего-то очень больного, что не имело к ним никакого отношения, но почему-то теперь касалось их напрямую.
— Я пойду искать Сашу, — сказала Катерина тихо, но твёрдо. Она уже натягивала куртку, пальцы её дрожали на молнии. — Я не могу больше здесь сидеть и ждать.
Алексей кивнул.
— Я с тобой.
Они вышли на крыльцо, и дверь за ними закрылась с глухим, окончательным стуком.
Августовский вечер сгущался, воздух стал плотным, прохладным, пахнущим рекой и увядающей листвой. Где-то далеко, на другом конце деревни, лаяла собака — всё та же, или уже другая.
— Куда пойдём? — спросил Алексей, оглядывая тёмную улицу.
— Я не знаю, — голос Катерины дрожал. — Просто… просто пойдём. Мы должны его найти.
Они пошли вдоль заборов, вглядываясь в каждый двор, в каждую калитку. Деревня молчала. Редкие окна светились жёлтым, тусклым, каким-то неживым светом. Иногда из-за занавесок на них смотрели силуэты — неподвижные, долгие, провожающие взглядом до следующего поворота. Пару раз они видели людей, спрашивали, но те лишь пожимали плечами.
А потом и люди закончились. Алексей сжимал в кармане пальцы в кулак, и ему казалось, что они идут не по улице, а по дну высохшего моря, где вместо воды — тишина, вместо рыб — тени, а вместо воздуха — густая, липкая тревога, которая оседает в лёгких с каждым вдохом.
Саши нигде не было видно.
Центральная площадь Полушкина встретила их пустотой и жидким светом единственного фонаря, что мерно покачивался на столбе, выхватывая из темноты блеклое пятно асфальта. Два административных здания глядели друг на друга заколоченными окнами и облупившейся краской. Одно из них, однако, ещё теплилось жизнью — над крыльцом горела тусклая лампочка, а на двери, прикрученная ржавыми шурупами, висела выцветшая табличка: