Кирилл Зимний – Тени (страница 1)
Кирилл Зимний
Тени
Пролог
23 года назад.
Алексею Одинцову было двенадцать, когда в один день вся его жизнь рухнула. Едва дыша он вошел в свою комнату, увешанную портретами Джона Леннона и «Нирваны» и уставился на лежащую на полу разбитую гитару. Он думал о том, что не успел поиграть на ней и двух дней. Только начал подбирать первую песню, но теперь - всё. Гитары больше нет. И восстановить её скорее всего невозможно… Но все это не имело сейчас абсолютно никакого значения. Потому что там, на кухне только что случилось кое-что несоизмеримо более страшное, чем уничтожение гитары. Нечто такое, что подростковый мозг категорически отказывался принимать.
Он смотрел, не моргая, на обломки гитары и слышал только глухой и протяжный гул в голове. Внезапно он резко обернулся и увидел лужицу крови на полу, медленно вытекающую из-под дверного косяка, и услышал тяжелое дыхание, перемежающееся каким-то невнятным бормотанием и хрипом.
В следующий момент он словно потерял зрение и слух, и ощущение своего тела. А когда пришел в себя, то обнаружил, что стоит перед стеной, покрытой желтоватыми мутными обоями и остервенело лупит в неё кулаком. На обоях отпечатались кровавые следы, но он продолжал лупить. Боли он не чувствовал, просто в какой-то момент потерял силы и растянулся на старом потертом ковре с оленями. Он смотрел на сани, которые тянул весёлый олень и на пару мгновений увидел себя – вот он сидит в санях, закутанный в тулупчик, закрывает глаза и олень уносит его в звездное небо… где счастливый Дед Мороз. И мама.
Глава 1
Наше время.
В старом Доме культуры сладковато пахло толстыми папками набитыми никому не нужными документами, и скрипели деревянные полы, вытертые до борозд. Каждый вечер Алексей здоровался с сонной пожилой вахтёршей и поднимался в свой кабинет на втором этаже по широкой мраморной лестнице. Там он открывал длинным ключом высокую узкую дверь, покрытую облупившейся краской, и входил в свой кабинет.
Вечерний уличный свет фонаря пробивался сквозь тяжелую штору. Алексей не включал верхний свет, только настольную лампу – островок в полумраке.
Затем он бережно брал свою «Кремону Фиесту», стоящую в углу на подставке и ставил первый аккорд, чтобы проверить строй. Пять лет назад в музыкальном магазине она сама выбрала Алексея, окутав его мягким тёплым звучанием.
Поставив ногу на подставку, он перебирал струны, прикрыв глаза, и ждал нового ученика, отстранённо глядя в пустоту.
В дверь постучали. Тихо, нерешительно.
- Войдите, - сказал он, не поднимая глаз. Пальцы продолжали перебор.
Вошла женщина. Просто одетая, с гитарой в новеньком чехле. Светлое лицо, приятная улыбка, представилась — Катерина, записывалась на занятие. И улыбнулась.
Алексей поднял на неё взгляд. Мелодия прервалась. Он кивнул и показал на стул. Он смотрел, как она легко вошла и села. Стройная. Светлые волосы, схваченные сзади в хвост, ироничный взгляд. На него накатила волна чего-то давно забытого и щемящего. В горле пересохло.
Катерина стала неумело расстёгивать чехол. Замок заедал. Алексей потянулся к столу, налил себе глоток чаю из термоса, чтобы промочить горло, обжегся и пролил на свитер.
— Ваша первая гитара? — спросил он, и в голосе вернулась профессиональная ровность. Маска.
— Мечта детства. Руки всё не доходили, — она со смущённым смешком вытащила инструмент. Гитара блеснула лакированным боком в свете лампы. — А сейчас… думаю, почему бы и нет. «Почему бы и нет». Как легко и верно. Так и должно быть. А почему бы и нет…
Она взяла гитару неловко, зажато. Алексей подошёл. На автомате, как учитель. Наклонился, почувствовал едва уловимый аромат волос. Деревянными от волнения движениями поправил положение её рук.
— Вот так. Большой палец здесь. Кисть расслабьте. Не нужно напрягать.
Его пальцы коснулись ее руки. Коротко и по делу. Но эта теплая и живая кожа была наэлектризована. Он вздрогнул, незаметно сделал медленный вдох, чтобы выровнять дыхание.
Сел на свой стул и показал ей первый аккорд, самый простой. Она прижала струны, провела большим пальцем. Звук получился дребезжащим, неуверенным. Она рассмеялась — чистым, лёгким смехом, который вдруг наполнил всю комнату, вытеснил тёмную тишину и тяжёлый воздух.
Алексей смотрел, как она старается, как хмурит брови, пытаясь снова и снова. И внутри него что-то таяло.
…
Занятие кончилось. Они вышли на крыльцо, и тёплый воздух августовского вечера, пахнущий скошенным газоном, обнял их. Город затих. Только пчелиное гудение машин доносилось со стороны шоссе.
— Было… познавательно, — улыбнувшись, сказала Катерина. — И… волшебно, – смутилась своим словам и быстро добавила. – Обожаю гитару.
Он нервно кашлянул, быстро кивнул, зачем-то поправил ворот рубашки. Прохлады он не чувствовал, просто нужно было куда-то деть руки. Освещённый двор ДК был похож на сцену, а тёмный парк перед ними — на безмолвный зрительный зал.
Катерина не уходила. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и вдруг её взгляд скользнул вниз, зацепился за его руку. За свежие, красноватые ссадины на костяшках, которые он уже не прятал.
— Что у вас с рукой? — спросила она, просто, из того же чистого любопытства, с каким смотрела, когда он играл на гитаре.
Алексей вздрогнул, будто её слова были прикосновением к ране. Он машинально сжал кулак, спрятал руку в карман, но было уже поздно.
— Что? А это… шкафом… придавил, — выпалил он первое, что пришло в голову. Голос прозвучал глухо и неестественно. Он тут же понял, насколько это нелепо и быстро перевёл разговор.
— У вас в целом довольно неплохо получается.
Это была неправда. На первом занятии все играли, как будто отморозили пальцы, и Катерина не была исключением. Просто ему очень хотелось, чтобы она приходила еще.
Он скользнул по её лицу взглядом. В её глазах светилась благодарность, которую он видел редко. Его учениками, в основном, были дети, большинство из которых учились гитаре только для того, чтобы родители оставили их в покое.
Они замерли. Повисло неловкое молчание. В нём было слишком много невысказанного: её немой вопрос, его поспешная ложь, тишина ночи и странная близость, возникшая за эти полтора часа. Она перевела взгляд куда-то в сторону, в тёмные кроны деревьев.
— Ну… я тогда… до пятницы? — наконец сказала она, и в голосе её снова появилась эта лёгкая, смущённая нотка.
— Да. До пятницы, — кивнул он.
Она улыбнулась ему напоследок, развернулась и пошла по аллее. Алексей не двинулся с места. Он стоял на освещённом пятачке крыльца и смотрел ей вслед. Смотрел, как её силуэт становится всё меньше и нечётче, как он сливается с тенью деревьев, а потом и вовсе растворяется в сизых сумерках, будто его и не было.
Только когда от неё не осталось и следа, он позволил себе подумать. Не о гитаре, не об аккордах, не о вранье про шкаф. Он думал о тишине, которая теперь снова обрушилась на него, но она была уже другой. В ней остался отзвук её смеха, тёплое пятно от её присутствия. И он осознал это с ясностью, которая почти испугала: за долгие годы жизни в полумраке, за годы, отмеренные пустыми вечерами в этом кабинете, это был первый луч.
Он стоял ещё долго, пока комары не начали звенеть у самого уха, а свет в фонаре над крыльцом не стал мерцать, готовясь погаснуть.
…
В ванной горел тускловатый холодный свет. Алексей стоял перед зеркалом, вцепившись в раковину. В отражении — не его лицо, а отец. Тяжёлый взгляд налитых глаз, жёсткие морщины. Дышалось тяжело.
Алексей резко открыл аптечку. Среди бинтов — рецептурный флакон. Открутил крышку, высыпал на ладонь одну таблетку. Пауза. Вторую.
Посмотрел на них. Потом — резко в рот. Наклонился, сделал несколько жадных глотков воды прямо из-под крана.
Поднял голову. Встретил в зеркале свой взгляд. Вызов и страх — в одной точке.
Тихо, но отчётливо, будто давая клятву, прошипел в тишину:
— Никогда.
…
Совсем скоро занятия перестали быть просто уроками. Каждую пятницу Катерина входила в его кабинет, принося с собой запах увядающей августовской листвы и лёгкость, которая казалась Алексею утраченной навсегда. Он наблюдал за ней — за тем, как она сосредоточенно хмурила брови, пытаясь держать ритм, как смеялась над своей неуклюжестью, и приходило понимание – ясное и почти пугающее: это она. Его женщина.
После пустой, одинокой жизни, после отношений, которые обрывались, не успев начаться, эта встреча казалась чудом. Всё в ней было гармонично: её мягкий голос, её спокойные жесты, даже редкие моменты задумчивости, когда её глаза на мгновение теряли блеск и смотрели куда-то вглубь себя. Она была живой — не призраком из прошлого, не отражением его боли.
Однажды, гуляя вечером по почти пустому парку, она рассказала ему о себе. Спокойно, без драмы. О том, что была замужем, что брак оказался ошибкой. А потом достала телефон и показала фото — светловолосый мальчик с огромными серыми глазами, похожий на неё улыбкой.
— Моего сына зовут Саша, — сказала она легко и просто. Как всегда. — Ему семь.
Он посмотрел на снимок, на её лицо, и не почувствовал ни страха, ни раздражения. Только странное тепло где-то под сердцем.
Позже, в её квартире, пахнущей свежим бельём и яблоками, они забыли о гитарах, об уроках, о прошлом. Впервые за много лет Алексей не чувствовал себя узником собственного тела. Он касался её кожи, и она отвечала ему с такой же страстью, с такой же невысказанной жаждой близости. Казалось, счастье возможно. Почти возможно.