Кирилл Цыбульский – Санкт-Ленинград (страница 3)

Март 1930, г. Сухуми

Георгий открыл дверь в операционную и скомандовал:

– Кладите ее на стол.

Два медбрата затянули каталку в ярко освещенную операционную, подняли бездыханное тело и на «три» переложили его на стол, куда била трехглазая лампа. Надев маску и перчатки, Георгий, хирург, выгнал медбратьев из операционной и взялся за скальпель.

В мгновение раздумья Георгий успел рассмотреть лежавшую перед ним гориллу. Вызволяя самку из вольера, где она начала рожать, но быстро потеряла сознание, Георгий пронес гориллу на руках до ветеринарного отделения и положил на каталку. Казалось, время летело, однако, замерев со скальпелем в руке, Георгий не мог вспомнить, как подозвал медбратьев, дежуривших в пустой больнице, как скомандовал им везти обезьяну в операционную, пока бежал рядом с ними, выкуривая две традиционные папиросы перед последующими часами кропотливого труда.

Не мог вспомнить Георгий и собственных рук. Тряслись ли они перед операцией? Должны бы. Всегда трясутся. Но сегодня… что-то не давало покоя Георгию, что-то выжигало его между ребер.

– Ну…, – из-за лампы послышался голос. Георгий не разглядел стоявшего напротив него человека, но заметил пол белого медицинского халата с набитыми карманами спокойными и тяжелыми руками.

Георгий услышал дыхание. Шумное, с хрипом. Надо бы меньше курить. Он все-таки врач, знает, что дело это гиблое, несмотря на уловки торгашей.

Взяв лезвие тремя пальцами, выпустив из шприца с анестезией воздух, хирург отложил его. Язык гориллы выпал из приоткрытого рта, обезьяна перестала подавать признаки жизни.

– Ее уже не спасти, – сказал Георгий и по привычке посмотрел на часы, стоявшие на хирургическом столе. Врач зафиксировал время смерти. 05:32. И продолжил: – У нас всего пару минут, чтобы достать плод.

Из тени показалась Мария Ивановна, заведующая институтом. Под светом лампы все обретало белесый оттенок, однако лицо и губы Марии Ивановны имели голубоватый характер. Покрасневшие глаза, уставшие от бессонной ночи.

– Там два плода, – сказала Мария Ивановна и встретила озадаченный взгляд хирурга, делавшего надрез.

Металл вспорол брюхо гориллы. В лицо ударила струя крови. Свет высветил внутренности обезьяны и ворочающийся в них комок шерсти. Он жив, – думала Мария Ивановна.

Георгий достал из гориллы плод, перерезал пуповину и похлопал детеныша обезьяны по спине, чтобы легкие очистились от маточной слизи и раскрылись. Три, пять, десять ударов. Детеныш кричал, захлебываясь.

– Ну же… – причитал Георгий, не догадываясь до ценности этого детеныша. – Давай!

Новая череда хлопков. Детеныш кричал, но голос с каждым выкриком становился все слабее. Георгий стучал, пытаясь выдавить из легких слизь. Вера покидала его, как вдруг изо рта детеныша гориллы вылилась бурая жидкость, и малыш закричал звонко, с живительной силой.

Георгий незаметно улыбнулся под маской и передал новорожденного детеныша Марии Ивановне, принявшись доставать второй плод.

Заведующая институтом осмотрела детеныша Матильды. Младенец извивался в руках женщины и открывал рот, вытягивая губы. Едва появившись на свет, детеныш выказывал не дюжую тягу к жизни. Он хотел обвить губами сосок матери, впитав первое молоко, но этого никогда не произойдет. Рта детеныша коснулась искусственная, резиновая соска, и по губам обезьяны потекло коровье молоко.

Мария Ивановна поила детеныша и несла его к тазу с теплой водой, пока Георгий перерезал новую пуповину и пытался привести в чувства второго детеныша. Младенец едва заметно всхлипывал, дергал ручками и ножками, не поддаваясь на старания хирурга.

– Давай… – Георгий хлопал детеныша по спине, но тот увядал на глазах.

Как ни силился врач, ночь забрала детеныша Матильды и накрыла его темным полотном вместе с матерью. Георгий снял перчатки, маску и посмотрел на разинутый зев живота гориллы, в котором лежал неподвижный детеныш. Георгий не знал, как поступить, и вернул младенца матери.

Открыв окно, хирург уставился в темноту. Звезды окаймляли Кавказские горы. Георгий закурил, не обращая внимания на всплески за спиной. Мария Ивановна обмывала выжившего детеныша. Затягиваясь и выдыхая, Георгий отпускал упущенные жизни. Когда-то он слышал, что горцы верят, что небо плачет не дождем. Оно плачет упавшими звездами. Оттого, Георгий вглядывался в ночное полотно и ждал, ждал, когда души поднимутся к небу и рухнут с него в вечность.

В это время всплески воды стихли. Мария Ивановна тенью расползалась по полу и, обтирая руки о халат, испачканный новорожденной кровью, шла к двери. Невесомые шаги ее оставались на светлом полу бурыми следами и выходили в пустой, по-ночному освещенный коридор больницы.

Бессонная ночь пошла прахом. Восемь с половиной месяцев беременности, выхаживания, заботы. Псу под хвост.

Мария Ивановна шла по коридору и бормотала без устали:

– Обычная… обезьяна. Обычная… обезьяна…

Поднявшись в свой кабинет, заведующая сделала несколько записей и открыла стол, который некогда принадлежал Ильину И.И., предыдущему заведующему институтом, которого по анонимному доносу отправили в ссылку. В голове Марии Ивановны мелькнуло: «Я могу быть следующей».

Порывшись в столе, открыв тайник, двойное дно, Мария Ивановна достала пузырек без имени, взболтнула его, услышав плотный перелив таблеток (пузырек был полный) и переложила поближе, не опасаясь чужих глаз. Впредь никто из сотрудников института не мог перечить Марии Ивановне. Мария Ивановна подняла глаза, задвинув ящик с пузырьком, и откинулась на спинку стула.

Спать. Марии Ивановне необходимо было как следует выспаться, однако стоило ей прикрыть глаза, как блаженную темноту развеял детеныш гориллы, погруженный под воду.

25 марта 1992, Республика Казахстан

Поездка проходила в безмолвии. Сергей Григалев находился в машине с охраной. Так он определил сидевшего с ним на заднем ряду автомобиля крепкого мужчину в черных очках и полупрозрачной спиралью, ведущей из-под ворота пиджака в левое ухо. Наушник. За рулем сидел одетый по форме водитель, в тех же черных очках, что и сосед космонавта. Сергей Григалев всматривался в зеркало заднего вида, когда машину раскачивало на ямах. Наушника у водителя он не заметил, но посчитал, что тот должен быть.

Что за подвид? – думал Сергей. Форма голов идентична. Форма одежды идентична. Молчат. Но любопытного взгляда космонавта им не удалось избежать. После долгих месяцев скитаний по космосу Сергей Григалев чуял, нос его скрежетал от насыщенности воздуха, глаза цеплялись за мельчайшие детали, которых нельзя было не заметить. Сидевший справа от космонавта охранник временами поглядывал на коллегу за рулем через зеркало. Должно быть, им что-то передавали, и они хотели убедиться, что оба услышали это.

За окном автомобиля иссякла степь. Появились кусты, выросли деревья. Под колесами чувствовался ровный асфальт. Сергей перебирал в ученом уме термины, сыпал гипотезы и силился их доказать. Самому себе и только после – озвучить. Космонавт поглядывал на охранника, рассуждая. Бесконечные дни в космосе научили Сергея не задумываться над словами. Их можно было говорить. Вслух. Космосу. Земле. Солнцу. И никто не бросал в него предосудительных взглядов. Здесь же, на твердой земле, приземлившись в серой пустыне, Сергей не знал, кому может доверять, не знал он и того, слышат ли клоны гуманоидов его размышлений. Ученый мозг не подвластен воле. Это Сергей Григалев знал давно. Он размышлял, сыпал гипотезы и наконец нашел. Слово. Термин, которым обозначит сидевших с ним в автомобиле клонов.

Гуманоид форменный молчаливый.

Не успел Сергей Григалев насладиться открытием, как под колесами снова почувствовалась дрожь. Брусчатка. Деревья сменились однотипными зданиями, на улицах стояли машины. Ни одного человека – подумал Сергей.

Через момент машина остановилась у желтого здания с белыми колонными. Гуманоид форменный молчаливый, сидевший с космонавтом на заднем ряду, открыл дверь, вышел, обогнул автомобиль и остановился напротив Сергея. Космонавт сглотнул, успел пожалеть о скоропостижных выводах, которые посмел сделать после часа пребывания на чужой планете, после однократного наблюдения за человекообразными гуманоидами, но скоро сомнения развеялись. К автомобилю подошел мужчина, пожавший Сергею руку после приземления космического корабля. Все это время тот ехал в машине, за которой следовали Сергей Григалев и пара охранников, как их называли на родной Сергею планете.

Гуманоид форменный молчаливый открыл дверь, мужчина, стоявший на улице, вновь протянул Сергею руку. Космонавт смутился, но не подал вида. Он протянул руку в ответ, надеясь на быстрое рукопожатие, как это было при их первой встрече, однако мужчина сцепил пальцы в ладони Сергея и потянул того наружу, на свет, какой после тонированных стекол казался еще более бедным на цвет.

– Ну, здравствуй! Здравствуй, дорогой! – сказал мужчина, выманив Сергея из автомобиля. – Ждали. Ждали мы тебя. Старались, как могли, но… сам понимаешь. Время. Время, оно ведь…

Сергей знал, что такое время. Не понаслышке. Не по книжкам. Он видел его, чувствовал каждой фиброй, что притупились тут, на чужбине, стоило сойти с корабля.

– Пойдем. Пойдем, дорогой! Все расскажешь. Мы тебе стол накрыли, борщ стынет, водка стынет, хлеб черствеет… – мужчина продолжил вполголоса: – А то ты после этих тюбиков… сам как тюбик.