Кирилл Цыбульский – Санкт-Ленинград (страница 5)
Разум Сергея очистился от науки и сосредоточился на разговоре. Он спросил:
– Куда делась прислуга?
Виссарион, как показалось Сергею – в досаде, ударил ладонью по коленке, отчего посуда на подносе Юрия задрожала:
– Все подались в предприниматели, – сказал хозяин дворца и рассмеялся прокуренным визгом. – Понимаешь, Сережа? Какое время!
Сергей Григалев посмотрел на часы. 14:30. Впереди был еще целый день.
– Барское время кончилось, – продолжил Виссарион. – Каждый теперь обслуживает себя сам, от мала до велика. Скажи, Юра!
– Правда, – сказал Юрий из дальнего угла комнаты, куда относил грязную посуду.
– Во-от! Если раньше все в Москву ехали, то теперь остаются у себя в городишках, а то и в селах, развиваются, строят, богатеют и туда, – Виссарион оторвал от губ сигарету и показал двумя пальцами вверх, – Не смотрят. Власть дала нам свободу. Каждый может выбирать себе судьбу сам.
Юрий вернулся к столу, разлил водочки. Выпили. Сергея слова Виссариона не убедили. Тот говорил о Москве. Но где она, Москва? Та Москва, которую знал Сергей, осталась на планете с красным морем. Следил за ней космонавт, приглядывал. Видел и Москву, и Байкал, и Урал – и все было красное.
Нет здесь Москвы – думал Сергей – осталась она на другой планете, и как до нее добраться – немыслимо.
– О чем задумался, Сережа? – спросил Виссарион.
Сергей Григалев посмотрел в окно. Не видно красной планеты. В ясном небе не было ничего, что напоминало бы жизнь.
Тоска одолела Сергея. Захотелось туда, в Москву, на Красную площадь, пройтись по брусчатке, прикоснуться к величественным стенам и припасть пред ними на колени. Триста одиннадцать дней! – восклицал Сергей, преклонив пред красной звездой колено – Я не видел Москву.
По щеке Сергея пробежала слеза. Юрий подскочил, наполнил рюмочки. Выпили без слов. Все всё понимали.
Виссарион зажег третью папироску, сглотнул горечь святого напитка.
– Понимаю, Сережа. Соскучился ты по Москве. Должен был полгода тому назад вернуться, но… тебе оттуда виднее было, что небеса повернулись иначе. – Виссарион докурил и поднял новую рюмку: – За твое возвращение, Сережа! Скоро ты будешь дома!
Лицо Сергея от слов Виссариона переменилось. Утомленный от водки ум воспрянул, краски кабинета сгустились, и космонавт, опрокинув рюмочку, посмотрел сидевшему напротив мужчине в глаза. Густые брови заслоняли веки, отчего взгляд Виссариона казался скрытным, ехидным, будто за словами содержалась какая-то тайна. Сергей Григалев точно знал, какая именно.
В иллюминаторе показалась Земля. Космонавт мысленно чертил границы родины. Линия проходила с запада на восток, как вдруг прервалась, задержалась, и Сергея Григалева прижало к стеклу, в котором появились пугающие картинки. По знакомым ему улицам, в известных городах шли танки, свистели пули и рушились здания. Наступил новый век, ознаменовавший собой кровь и боль. Реки окрасились в багровый цвет, вышли из берегов и насытили моря. Брат шел на брата. Сын резал отца. Мать душила дитя в утробе.
Человеческая жизнь сравнялась с жизнью подопытной мыши. Болезни расползались по ногам, горло душила жажда. Сыпь безвольности покрывала кожу. Пыль порока наполняла легкие. Гвозди перерезали сухожилия. Кресты перечеркивали роды человеческие. Сама судьба раскрывала глаза космонавту, выбрав его пророком.
Страны, которую знал космонавт, больше не существовало.
Стиснув челюсти, Сергей Григалев произнес, прощупывая почву:
– Как это, скоро?
– Самолет сегодня же вечером, мой друг, – сказал Виссарион. – Через несколько часов ты будешь в Москве. Я лично провожу тебя к Красной площади.
Космонавт сильнее сжал зубы. Брови Виссариона поднялись, но взгляд остался прежний. Лживый. Лживый взгляд – думал Сергей.
В этот момент космонавт ясно ощутил разницу между родной планетой и здешней: в этих местах, куда попал Сергей Григалев, гуманоиды умели лгать.
– Вы полетите со мной? – спросил Сергей.
– А как же. Из рук в руки передам, все как полагается, – ответил Виссарион.
– И кому же вы меня передадите?
– Начальству, Сережа. Кому же еще?
Сергей повертел в пальцах рюмку, Юрий думал подлить водочки, но космонавт отказался. Он обдумывал слова гуманоида, хотел понять, с какой стороны к нему подступить, но ученый ум оказался бессилен.
– Ты чего, Сережа? – спросил Виссарион. – Домой не хочешь?
– Хочу, – ответил Сергей. – Но нет его здесь. Дома.
Виссарион усмехнулся, налил сам себе водочки и сказал:
– Здесь нет, в Москве – есть.
Нервы космонавта не выдержали. Ухмылка Виссариона разожгла в нем ярость.
– Хватит! – сказал Сергей и ударил кулаком по столу. – Хватит лгать!
Юрий скатился под стол, услыхав тон космического гостя. Виссарион словно бы не заметил грубости: прикурил очередную папироску и откинулся на спинку стула, ожидая, на что космонавт решится далее.
– Конец Москве! Расстреляли! Обокрали! Унизили! – вопил Сергей Григалев, не сдерживаясь. – Все в крови! Везде трупы!
Юрий как впечатлительная натура заполз под стол и схватился за мраморную ножку. Виссарион курил и молчал.
– Я собственными глазами видел! – продолжал Сергей. – Мне было видение, когда я был в космосе. Там человеческий организм испытывает чудовищные нагрузки, сознание меняется, и перед человеком является истина. Я видел! Москвы больше нет! Революция! Кровь! Бомбы!
Сергей Григалев стих. Кабинет населял восстановившийся аппетит хозяина дворца. Виссарион накалывал на вилку жареную картошку и, не убирая папироску из губ, стягивал ее зубами. Казалось, ничто не могло поколебать его спокойствия, но когда космонавт вышел из-за стола и направился в сторону пустого стула Юрия, Виссарион поднял глаза и насупился.
Крадучись, Сергей повторял:
– Было или не было? А? Было или не было?
Когда космонавт подошел к стулу Юрия, Виссарион не выдержал. Поднявшись, он вздохнул широкой грудью и в свойственной ему манере громко и грозно выдал:
– Не было и не будет. Власть сменилась, а Москва осталась.
С Сергея Григалева полил пот. Ученый ум замутился и не мог подсказать, что значат эти слова. Что все это значит? Куда приземлился космонавт? На какую планету он попал? И самое главное: кто ее населяет?
Виссарион выпил последнюю рюмочку и скомандовал:
– Едем! В Москву!
Апрель 1931, г. Сухуми
Мария Ивановна шла по глухому коридору. Ночь. За окнами института – тьма. В кармане заведующей институтом звякали таблетки в стеклянной баночке. Сегодня Марии Ивановне потребовались две таблетки. Впервые за год. Накопившаяся усталость давала о себе знать: начался тремор, тревожность усыпляла и не давала уснуть. Сверху приходили приказы. Из всех слов Мария Ивановна помнила несколько: «Срочно!», «Требуем!», «Результат!». В глазах множились эксперименты. Обезьяны, люди – приматы. Слишком много общего и различий. «Не совместимы» – повторяла про себя Мария Ивановна, стоило выйти из лаборатории, где ее снова настигла неудача.
Как там Сашка? Он сейчас спит, видит счастливые детские сны.
В каком он классе? В третьем. Или во втором…
А Егорка? Он уже совсем взрослый. Скоро окончит школу и уедет учиться в Москву или Ленинград. Он мечтал стать ученым, как мама. Но прошли годы, прошли мечты, и теперь Егорка видит себя в театре. Необычная профессия. Но Егорка справится. Его с ранних лет тянуло в фантазии. Когда мама рассказывала ему об обезьянах, он представлял себя, пробирающимся сквозь джунгли с биноклем и большим ножом, каким искусно прорубал себе путь в большую науку. Над его головой прыгали обезьяны, под ногами струились змеи, но он шел, не боясь, к великим открытиям.
Став актером, Егорка сможет быть кем угодно.
Мама. Бабушка. Как она сейчас? Тоже спит или дремлет, сквозь сон волнуясь о дочери, появлявшейся дома глубокой ночью, когда все уже спят или делают вид, что спят, дожидаясь скрипучего в замочной скважине шанса хотя бы услышать мать, которая исчезнет до того, как бабушка разбудит внуков в школу.
Ей тяжело. Им всем тяжело. Такая она – ученая доля. Сотканная из детских обид, которым не объяснить, что мать занимается великим делом, и государственного бюджета, которому плевать, что мать-одиночка пропадает ночами в институте, пока ее мать с больным сердцем воспитывает чужих детей.
Отец. Моряк. Капитан второго ранга матросил пуще былого юнги, появлялся в жизни Марии Ивановны дважды, с разницей в пять лет, и успел оставить наследие, скрывшись в глубинах Черного моря без весточки. Ей проще думать, что он погиб. Она хотела бы, чтоб так и было.
За спиной Марии Ивановны послышался скрип. Она обернулась, не дойдя до питомника нескольких шагов. Что это было? В этом отделении института не должно быть людей, ночами оно принадлежит исключительно Марии Ивановне.
Весна. Здание прогревается после заморозков. Такое бывает: доски рассыхаются, побелка крошится. Ничего необычного.
В кармане звякнули таблетки.
Нет. Не сейчас. Еще слишком рано. Если быстро повышать дозировку…
Снова скрип. На сей раз ближе. Мария Ивановна должна была увидеть источник звука, но в лунном свете мало что удавалось разглядеть. Тьма заполняла коридор и, казалось, начала двигаться в сторону заведующей институтом, стала подпирать ее к стенке. Мария Ивановна сделала несколько нерешительных шагов назад, не нащупала опоры и пошла дальше. Шаг за шагом тьма проглатывала ее, не позволяя остановиться и опереться о стену, почувствовать безопасность, пространство с осязаемыми границами.