Кирилл Цыбульский – Санкт-Ленинград (страница 6)

Усталость играла злую шутку: в глухой тьме показали живые сгустки. Они двигались в хаотичном порядке, поднимались к потолку и устилали пол, увеличивались и уменьшались, ускоряя темп, возбуждая дыхание Марии Ивановны. Женщина смотрела, не отрываясь, во тьму, пытаясь нащупать позади себя стену. Каблуки Марии Ивановны стали заплетаться, шаркать по полу, цепляясь за рваные линии дерева и наконец подкосились. Тьма подхватила Марию Ивановну под руки, женщина успела почувствовать ледяную морось страха, проступившего на спине, когда вдоль позвоночника прошел импульс удара. Стена оказалась так близко, что Мария Ивановна не ударилась головой – она шлепнулась о бетонную глыбу, не позволившую ей упасть на пол.

Скатившись по стене, Мария Ивановна улыбнулась. Страх отступил, коридор института очистился от сгустков тьмы и наполнился ясным лунным светом. Стоило замереть, как усталость разлилась по конечностям, заполнив их тяжелой ватой, смоченной морской пеной. Сон парализовал Марию Ивановну, руки ее упали на пол и тогда коридор наполнился явственной музыкой, вернувшей Марию Ивановну к жизни.

Таблетки ласково звякали в стеклышке. Металлическая крышка протянула заветную ноту «да!», и Мария Ивановна положила под язык сладкий орешек, от которого стало тепло и светло.

Придя в себя, Мария Ивановна заползла обратно по стене, надела туфли и привела себя в порядок. Осмотревшись, она поняла, что находится у входа в питомник, откуда едва уловимо доносились животные звуки.

Мария Ивановна вошла в питомник, чем привлекла внимание обезьян. Свет в вольере был приглушен, однако большая часть приматов не спала, обступив решетку, вдоль которой шла Мария Ивановна.

Остановившись в центре питомника, заведующая институтом спросила:

– Что ты здесь делаешь?

На полу, перед решеткой, сидел лаборант, Павел, держа за руку самца орангутанга.

– Он переживает за Бетти, свою возлюбленную, – сказал Павел и повернулся к Марии Ивановне. – Ее забрали на операцию на прошлой неделе и до сих пор не вернули. Вы знаете, что с ней?

Мария Ивановна знала. Беременность протекала нормально. Бетти была здорова, еженедельные анализы не давали повода для беспокойства, и все думали, что худшее уже позади, эксперимент вот-вот удастся после стольких промахов.

Схватки начались на седьмом месяце беременности. Бетти провели экстренную операцию, но не успели спасти плод. Несколько дней самка провела в реанимации, после чего погибла, не приходя в сознание.

После гибели Матильды в прошлом году Бетти была третьей самкой. Популяция питомника снижалась. Эрти был последним самцом-орангутангом, а значит шанс скрещивания с этим видом исчерпал себя.

Мария Ивановна осмотрела вольер. Пять самок шимпанзе. Одна самка гориллы. Остальные – бесполезный придаток, который приходилось держать для того, чтобы сохранять покой в питомнике.

Заведующая институтом наткнулась на ожидающий взгляд Павла.

– Нет. Не знаю, – ответила Мария Ивановна и пошла дальше по питомнику. Ей нужно было в лабораторию, которая находилась в следующем отделении.

Проходя мимо обезьян, женщина почувствовала на себе взгляд. Замедлив шаг, Мария Ивановна посмотрела на шимпанзе, держащихся вместе и провожающих насупленным взором человека, который запер в клетку диких животных. Мария Ивановна пустила взгляд дальше: все бодрствующие обезьяны сидели без движения, лишь их глаза смыкались в одной точке – на женщине в белом халате. Последним жестом был протянутый сквозь решетку самый длинный палец на руке орангутанга Эрти, которого успокаивал Павел.

Мария Ивановна рассекла питомник и открыла дверь с надписью «не входить».

В темном коридоре стояла звенящая тишина, женщина повернула направо, прошла по знакомому маршруту и уткнулась в дверь лаборатории, очерченную аркой света. В двери было мутное окошко, через какое читались две медицинские фигуры, а также койка с привязанным к ней человекоподобным силуэтом, вертящим в разные стороны головой с кляпом.

Мария Ивановна не стала входить в лабораторию, она прильнула к окну, чтобы проследить за ключевым этапом эксперимента. Осеменением.

В руках медицинского работника была пробирка с густой полупрозрачной жидкостью. Второй человек стоял рядом, наклонившись над испытуемой.

Все произошло быстро. Несколько секунд. Люди в медицинской одежде расступились, и перед Марией Ивановной предстала самка шимпанзе. Она перестала сопротивляться.

Первый этап эксперимента подошел к концу. Скоро Мария Ивановна получит результаты тестов.

26 марта 1992, г. Москва

Самолет приземлился в темноте. Глядя в иллюминатор, Сергей видел огни города, но не узнавал его: не к тем высотам привык космонавт, не в той плоскости смотрят его глаза, чтобы ясно разглядеть: Москва или не Москва.

Весь полет Сергей Григалев вжимался в кресло, царапал подлокотники, будто не было тысяч часов перегрузки, не было центрифуги, в какой его готовили к космическим путешествиям. Инструктор Сергея говорил, что в космосе человек ощущает себя подвешенным за ноги и раскачивающимся в разные стороны в хаотичном порядке. Космонавт привык к тем нагрузкам, но то, что ждало его по прилету, било по организму сильнее невесомости.

Водочка выветрилась, затмив пеленой марева ученый ум, тревога росла с каждой воздушной милей и накрыла космонавта капюшоном паники в момент соприкосновения шасси и посадочной полосы. Сергей Григалев разжал глаза, лишь когда Виссарион положил свою могучую руку на плечо космонавта, спустившегося с орбиты. Почувствовав прикосновение, Сергей осмотрелся, шаря дрожащим взглядом по салону, пытаясь разглядеть что-то в кромешной темноте аэропорта.

– Приехали, – сказал Виссарион.

Ноги Сергея Григалева казались ватными, руки – неподъемными, а голова трещала так, словно в отсек космического судна проникла солнечная радиация и начала заражать воздух. Табло «пристегните ремни» погасло, Виссарион помог Сергею подняться с места, и они направились к выходу.

Люк частного борта открылся, подъехал трап, и Виссарион с Сергеем медленного, шаг за шагом, спустились с высоких ступеней трапа. Когда они спустились на землю, за их спинами послышался голос:

– Я! Меня забыли! – кричал Юрий, выбежав с сонливым видом в обнимку с портфелем.

– Не забыли, Юра, – сказал Виссарион. – Без тебя бы дальше – ни шагу.

Юрий прыгал по трапу, держась за поручень, пока Сергей Григалев приходил в себя. Космический сон, который он видел на борту корабля, расстилался перед ним темной завесой. Сергей знал, что его ждет, он уже видел окутавшую Москву тьму, кишащую жуткими тварями. С каждой секундой космонавт ощущал тяжесть притяжения неизвестной планеты, как внутренние органы резонируют от дуновения прохладного ветра, обедненного кислородом.

Сергея Григалева охватил озноб. Обступившая его тьма то загоралась черным светом, то меркла и терялась вместе с телом космонавта, который не мог разглядеть собственных рук. Удерживая равновесие благодаря крепким рукам Виссариона, Сергей Григалев услышал шаги, чеканившие по его барабанным перепонкам. Во тьме возник силуэт, черный, как те существа, которых космонавт видел в своих снах. Они захватили Москву, ограбили народ, а затем выверенными до остервенения ударами стали его истреблять.

Шаги гремели, перебивая вой останавливающегося двигателя самолета. Сергей Григалев все плотнее припадал на руки Виссариона и терял сознание. С момента посадки его космического корабля прошло менее суток, но планета, на какой приземлился Сергей, уже успела выжать из него все соки.

Сознание загорелось в последний раз. Сергей Григалев успел увидеть протянутую ему руку, знакомые черты лица, но мозг не выдержал перегрузки и выключился.

В коридоре стояли двое.

– Что он сказал?

– Говорит: нет больше Москвы. Революция. Кровь. Бомбы.

– А ты что?

– А что я? Я говорю: не было такого и не будет.

– А он?

– Он испугал Юрку, да так, что тот под стол забрался. Ранимая душа.

Юрий, словно услыхав о себе, сквозь сон задергал ногами на скамейке и закричал: «Это не я!», «Не я это!».

Виссарион приблизился к Юрию и, не успев поджечь папироску, зашептал:

– Чи-чи-чи-чи-чи. Спи, Юрка, никто тебя не тронет. Чи-чи-чи…

Юрий сжал крепче документы на груди, истошно причмокнул и, так и не раскрыв глаз, провалился в безмятежный сон.

– Бедняга, – сказал Виссарион и закурил, поглядывая на Юру. – Теперь у него травма, надо вести к психотерапевту.

– К психологу, – поправил его собеседник. – Сперва к психологу, а там видно будет.

Виссарион испепелил папироску, потянулся за новой и увидел, как рука собеседника манит его двумя пальцами.

– Вы же не…

– Иногда можно.

Закурили. Не выдерживая тишины, Виссарион выкурил три папироски, когда собеседник затушил ополовиненную сигарету.

– Дрянь. Но иногда можно. Я ведь больше не летаю. А земных лет мне отмерено еще много.

Виссарион не успел ответить, как услышал из приоткрытой двери в кабинет шорохи.

– Проснулся, – сказал он и почувствовал, как сто с лишним килограмм его тела одолевает усталость. Виссарион не сомкнул глаза с приезда космического гостя. Больше суток он держался на ледяной водке и папиросах, но, услышав звуки своего беспокойства, которое посапывало в дверную щелочку последние четыре часа, понял, что стоило тоже прилечь, хотя бы, как Юрка, – в костюме, туфлях, на скамейке. – Пойдемте.