Кирилл Рябов – Пьянеть (страница 9)
– Я не спорю. Просто вряд ли она захочет за тебя замуж. Видишь ли, как бы тебе это объяснить… Ты же помнишь «Преступление и наказание»?
– О да! – сказал Павел. – Там старуху убили!
Глаза его нехорошо сверкнули.
– А ты помнишь Соню Мармеладову? Вот Натали и есть Соня Мармеладова.
– В смысле, ее отец алкаш? Тогда мы точно сойдемся!
– Отец ее и правда алкаш, – сказал Гриша. – А она проститутка.
– Я спасу ее!
– От чего? Ей все нравится. Ты найдешь себе чистую, невинную девушку. С таким-то умом!
Павел загрустил и пить стал меньше. Меня это беспокоило.
– Если хочешь, сынок, устроим тебе с ней еще одну встречу. Или две.
– К чему это все? Она меня не любит!
– Вот о том я и толкую, – сказал Гриша. – Не те книжки читаешь. Изучи химию. Тебе сейчас просто дофамин и серотонин по мозгам шибанули. Мне стоит заняться твоим воспитанием.
– Не пора ли тебе домой, Григорий? – спросил я.
– Скоро пойду. Только в сортир загляну.
Он вышел. Павел грустил.
– Сынок, выпей.
– Что-то мне совсем не хочется.
– Ты же знаешь, это необходимо.
Он вздохнул и выпил немного текилы. Скривился:
– В меня больше не лезет.
– Да что ты такое говоришь, сынок! Тебе нельзя не пить.
– Знаю, отец. У меня душа болит. Как я могу пить в таком состоянии?!
Вернулся Гриша:
– Мальчик мой, можно тебя на пару слов?
– Да, папа. Ты разрешишь, отец?
– Ты ведь взрослый, – проворчал я. – Как я могу тебе что-то не разрешать?
Они вышли. Хотелось подслушать их разговор. Но встать я не смог. И налил себе водки. Не сидеть же просто так.
Первым вернулся Павел.
– Отец, – сказал он. – Такое дело. Папа приглашает меня пожить у него. На несколько дней. Мне кажется, это правильно, если я буду жить на два дома, покуда набираюсь ума и знаний. Немного развеюсь. И ты от меня отдохнешь.
– Я от тебя не устал. И вообще, опасно тебе сейчас выходить на улицу.
Тут вошел Гриша:
– Это днем опасно. К тому же менты ищут слабоумного. А мальчик наш – Эйнштейн!
– Кто такой Эйнштейн? Jude?[7] – спросил Павел.
– Не нравится мне эта затея, – сказал я.
– Малыш, подожди меня в прихожей. Хочу пообщаться с твоим отцом наедине.
– Да, папа.
Он вышел.
– Чтобы ты не скучал тут, скину тебе контакты Натали, – сказал Гриша, копаясь в телефоне.
– А есть кто-то бесплатный? И потом, сынок в нее влюблен. Я не смогу.
– Малыша я перевоспитаю. Забудет ее в два счета. Скинул тебе ее контакты. А ты уж решай сам.
Из прихожей послышался плач. Все-таки я себя преодолел, встал и вышел вслед за Гришей. Павел закрывал руками лицо и громко всхлипывал:
– О, Натали! Ich liebe dich so sehr![8]
– Идем, мальчик. Надевай башмачки, – сказал Гриша.
– Когда вернешь? – спросил я.
– Дня через три. Не бойся. Со мной он не пропадет.
– Заботься о нем, понял? Смотри, чтобы не трезвел. Сынок, ты слышал? Пей как можно больше!
– Ja, Vater[9], – отозвался Павел.
Я собрал ему книжек. Гриша качал головой:
– Ну чего ты ему суешь-то? Лесков? Чехов? Фолкнер еще. У меня он будет читать экономику, химию, физику, высшую математику. Вернется, дочитает твою муру. Но лучше бы не надо. Вся эта писанина превратит его в размазню. Так и будет страдать по каждой шлюхе.
Павел всхлипнул.
Они ушли. А я остался один. Компанию мне составили остатки выпивки. Но с этой компанией я быстро расправился и остался один-одинешенек. Была глубокая ночь. В форточку сифонил приятный, освежающий сквозняк. Под лампочкой, свисающей с потолка, кружился мотылек. Потом обжегся и упал на стол. Я заплакал. Но быстро взял себя в руки. Вытер слезы, сопли, слюни и увидел, что мотылек жив. Он ползал среди тарелок, рюмок, бутылок, нашел дольку огурца и впился в нее хоботком. А подкрепившись, вновь стал виться вокруг лампочки.
Я решил позвонить бывшей жене в Нью-Йорк.
Мы не виделись десять лет. Долго не общались. Одно время я пытался наладить с ней связь, чтобы быть в курсе, как дела у моего малыша. Ничего не вышло. Лишь раз, года через два после ее отъезда, мы созвонились. Я хотел поговорить с сыном. Получилось не слишком удачно. Он почти забыл русский язык. И мы общались на причудливой смеси английского, русского и почему-то испанского. Сын жаловался, что какой-то Мао дал ему поджопник в школе. Потом они исчезли из поля зрения. На письма жена не отвечала. Сменила номер телефона. Оставалось гадать, что там у них происходит. Я тосковал и пьянствовал. Второй раз женился и немного утешился. Правда, ненадолго. В позапрошлом году бывшая жена добавилась мне в друзья и стала писать длинные сообщения. Ей одиноко, она ужасно скучает, а сын растет безотцовщиной. Обиды были забыты. Она присылала фото, свои и сына. Я воодушевился. Уже видел, как продаю квартиру, свой хилый бизнес и покупаю билет в Нью-Йорк. Происходит воссоединение семьи. Сын взрослый, меня плохо помнит, но это не страшно. Вспомнит. Потом жена опять куда-то пропала. Перестала писать и отвечать на сообщения. Объявилась спустя полгода и призналась: после развода с американским мужем она стала крепко квасить и в один из запоев вспомнила вдруг обо мне. Но, слава богу, протрезвела и вовремя опомнилась. Она так и сказала:
– Слава богу, я протрезвела и вовремя опомнилась.
– При чем тут Бог? – ответил я.
И вот я снова звонил ей. Заранее злой. Я был уверен, что не дождусь ответа. Но ошибся.
– Халлоу, дарлинг! – сказала Света.
– Это я, – сказал я. – Ты что, не узнала?
Она мерзко захихикала и долго не могла успокоиться. Я молча ждал. И продолжал злиться.
– Да узнала, узнала! Я тут травки покурила, мне хорошо. Ах, как мне хорошо!
И снова стала ржать.
– Наркотики! – крикнул я и схватил бутылку. – Ты употребляешь наркотики при ребенке! Как тебе не стыдно?!
Она умолкла. И спросила таким голосом, будто сдерживала рвотные спазмы:
– Каком еще ребенке?
– Наш сын, Павел! Тьфу ты, я хотел сказать Саша.