Кирилл Малахов – Тени Накидони (страница 5)

– Мать Матерей, – к ней подошел высокий старик в черной мантии, глава Коллегии Колдунов. Его глаза светились изнутри болотным огнем, на пальцах поблескивали перстни с камнями, в которых пульсировала тьма. – Вечер удался. Но я вижу, ваши дочери не в восторге. Старшая ушла в сад с каким-то смертным. Младшая прячется по углам. Это может быть истолковано как неуважение к гостям.

– Мои дочери ищут себя, – Кира лениво повела плечом. Жест был исполнен такой грации и силы, что старик невольно отступил на полшага. – Одна нашла адвоката с сединой. Вторая – студента-историка, который пахнет хлебом. Боже, дай мне сил. – Она закатила глаза, но в голосе ее не было гнева. Было усталое веселье.

– Студент? – удивился старик. – Это опасно. Люди не должны знать о нас. Это закон. Если он узнает слишком много, его придется убрать.

– Этот ничего не знает, – отмахнулась Кира. – Просто симпатичный мальчик, который решил, что он смелый. Илия скоро остынет. У нее полнолуние через две недели, инстинкты заговорят громче, чем интерес к истории. А вот Джессика… – она прищурилась, глядя в окно, где в саду мелькнули два силуэта, остановившиеся под старой липой. – С Джессикой может быть интересно. Северцев… Я слышала эту фамилию. Он из тех, кто копает глубоко. Ведет дела с нашими, но не принадлежит нам. Такие опасны.

– Убрать? – старик сделал жест рукой, будто уже готов был отдать приказ.

– Зачем? – Кира улыбнулась своей страшноватой улыбкой. От этой улыбки даже у старика, видевшего смерть сотни раз, пробежал холодок по спине. – Пусть играют. Мне давно скучно. А тут хоть какое-то развлечение. К тому же, если он действительно адвокат, он знает, куда суется. Значит, либо дурак, либо охотник. И то, и другое интересно. Если дурак – Джессика позабавится и выпьет его. Если охотник… – она помолчала, и глаза ее стали черными, бездонными. – Если охотник, тем веселее будет охота.

Она щелкнула пальцами, подзывая Стефана. Тот вскочил с колен, чуть не уронив поднос.

– Пойдем, милый. Я покажу тебе свои покои. Ты ведь хочешь увидеть, как живет Мать Матерей?

Стефан, с блестящими от возбуждения глазами, в которых плескался уже не страх, а предвкушение, поднялся и последовал за ней, как верный пес, готовый на все за один ласковый взгляд хозяйки. Кира, уходя, обернулась. Взгляд ее упал на террасу, где все еще стояла Илия, глядя куда-то в темноту сада, туда, где скрылись Джессика и Северцев. В глазах младшей дочери было что-то, чего Кира не видела давно, – смятение.

«Бедная моя девочка, – подумала Кира без капли жалости, скорее с холодным, изучающим интересом. – Ты еще не знаешь, что самый страшный зверь – не тот, что внутри тебя, а тот, что прикидывается беззащитным. Человек, который не боится, – опаснее любого хищника. Потому что ему нечего терять».

Бал продолжался. Музыкальные шкатулки играли все тот же рваный, больной вальс. Свечи оплывали, роняя воск на костяные канделябры. Гости кружились в танце, не замечая, что ночь уже перевалила за половину, а в воздухе сгущается что-то нехорошее, тяжелое, предгрозовое. Ночь только начиналась.

Глава 3. Звериный оскал

Сад усадьбы Накидони просыпался по ночам. Это не было метафорой – вековые дубы и липы действительно шевелили ветвями, словно потягивались после дневного сна, а плющ, обвивавший беседки, тихо шуршал, переползая с места на место, оставляя на камнях липкий, светящийся след. Гравий на дорожках перекатывался сам собой, подчиняясь невидимым течениям воздуха, а в пруду, где плавали золотые рыбки, иногда показывалась из воды чья-то большая, темная спина – то ли сом, то ли нечто, жившее здесь задолго до постройки усадьбы. Кира любила, чтобы природа вокруг ее дома жила по ее правилам. А ее правила были просты: ночь – время хищников. День – время ждать.

Джессика шла по гравийной дорожке, чувствуя босыми ступнями каждый камешек. Острые края впивались в кожу, но боль была приятной – она возвращала в реальность, не давала провалиться в ту сладкую полудрему, в которой вампиры существуют большую часть времени. Туфли она сбросила еще на крыльце – к черту церемонии, к черту этот дурацкий этикет, который мать вбивала в нее столетиями. Северцев шагал рядом, не отпуская ее руки. Странно, но это прикосновение не раздражало, не вызывало желания вырваться или, наоборот, впиться зубами в теплую плоть. Оно грело. Вампиры не чувствуют холода, это правда – но они чувствуют пустоту. А тепло живого тела заполняло эту пустоту, хотя бы на мгновение. Это напоминание о том, что ты когда-то тоже был человеком. Тоже дышал, тоже боялся умереть, тоже любил с закрытыми глазами.

– Вы не боитесь гулять со мной в такой темноте? – спросила Джессика, когда они остановились у старого фонтана с позеленевшей от времени статуей русалки. Вода в чаше была черной, как нефть, и пахла тиной и чем-то сладковатым – может быть, гнилью, а может быть, теми самыми лилиями, которые Кира рассыпала повсюду. Русалка смотрела в воду пустыми глазами, и казалось, что она вот-вот оживет, стряхнет с себя каменную кожу и нырнет в эту черноту.

– Я уже говорил, – Северцев отпустил ее руку и оперся о бортик. Ладони его легли на влажный камень, и Джессика заметила, как он чуть поморщился – холодно. Живой. – В моем возрасте бояться уже поздно. И нечего. Все, чего можно было бояться, уже случилось. Все, что могло убить, уже пыталось. Я все еще здесь.

– А в вашем возрасте обычно сидят дома с женой и внуками, – поддела она, но в голосе не было яда. Скорее любопытство.

– Жена умерла пять лет назад, – спокойно ответил он. Так говорят о погоде или о том, что прочитали в новостях. – Внуков нет. Дом большой, пустой. Иногда хочется… опасности. Чтобы сердце билось быстрее. Чтобы чувствовать, что ты еще жив.

Джессика всмотрелась в его лицо. В полумраке сада, подсвеченного лишь далеким заревом от окон усадьбы да редкими фонарями, запрятанными в ветвях деревьев, оно казалось высеченным из камня. Ни тени жалости к себе, ни фальши. Только ровная, спокойная усталость человека, который видел слишком много, чтобы удивляться, и слишком мало, чтобы умереть от скуки.

– Простите. Я не знала.

– Откуда вам знать? – он усмехнулся. Усмешка вышла короткой, без особой горечи. – Мы только познакомились. Я даже не знаю, сколько вам лет на самом деле. Двести? Триста? Подозреваю, что больше, чем выглядите. Но, знаете, Джессика, есть в этом вечере что-то… правильное. Словно я должен был сюда прийти. Словно меня ждали.

– Ждали, – эхом отозвалась она. – Я ждала.

Слова вырвались сами. Она не планировала их говорить. Джессика Накидони, видавшая виды вампирша, пережившая десятки любовников и сотни ночей, пережившая войны и революции, смерти и рождения, вдруг почувствовала себя глупой девчонкой, которая впервые влюбилась в мальчика из параллельного класса. Это было унизительно. И упоительно. До дрожи в коленях, до желания засмеяться или заплакать – она уже не помнила, как это делается, но тело помнило.

Северцев шагнул к ней. Медленно, очень медленно, давая время отступить, уйти, раствориться в темноте, как это умеют делать ее сородичи. Она не отступила.

– Можно? – спросил он, и этот простой вопрос, это уважение к ее личному пространству ударило сильнее любого напора, сильнее грубой силы, к которой она привыкла за долгую жизнь. Спросил. Как равный. Как тот, кто не берет силой, а просит разрешения. Джессика кивнула.

И когда его губы коснулись ее губ, она забыла, что пила вино час назад. Потому что этот поцелуй был пьянее любого напитка. Губы у него были теплые, суховатые, пахли табаком и мятой – он курил где-то в перерывах между тостами, и запах въелся в кожу. Человек. Просто человек. Смертный, который через двадцать-тридцать лет превратится в прах. Но его кровь стучала где-то под кожей так громко, что Джессика слышала каждый удар сердца, каждый перелив крови по сосудам, каждое движение легких. Он дышал. Он был живым. Таким живым, что у нее закружилась голова.

Она отстранилась первой, тяжело дыша. Вампирам не нужно дышать, но сейчас ей казалось, что она задыхается.

– Не надо. Я могу не сдержаться.

– А я могу и хочу, чтобы ты не сдерживалась, – шепнул он, и в его голосе появилась та самая стальная нота, которая, видимо, делала его лучшим адвокатом в городе. – Я не боюсь тебя, Джессика. Я хочу тебя. Всю. С клыками, с кровью, с этой твоей вечностью. Я хочу знать, каково это – быть тобой.

– Ты не понимаешь, – она сделала шаг назад, чувствуя, как удлиняются клыки, как немеют десны в предвкушении крови, как рот наполняется слюной – хищник просыпался, требуя своего. – Я могу убить. Одним укусом. Мне достаточно просто… чуть сильнее сжать челюсти, и ты перестанешь существовать. Исчезнешь. Превратишься в тело, которое закопают на ближайшем кладбище, и никто никогда не узнает, что с тобой случилось на самом деле.

– И что? – перебил Северцев. В его глазах не было страха. Был азарт. Охотничий, опасный азарт. – Я умру от руки красивой женщины. Разве это плохая смерть? Я видел много смертей, Джессика. Хороших и плохих. Медленных и быстрых. Глупых и героических. Смерть в постели, под капельницей, когда тебя раздавят годы и болезни, – вот это плохая смерть. А умереть, чувствуя вкус губ женщины, которая тебя хочет… это не смерть. Это продолжение.