Кирилл Малахов – Тени Накидони (страница 4)

Брови Киры взлетели вверх. Высоко-высоко, почти под линию идеально уложенных волос. На миг в ее глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, быстро сменившееся насмешливым интересом. Она перевела взгляд с дочери на официанта и обратно, и в этом взгляде читалось все: знание жизни, опыт хищницы, легкое презрение и… что-то еще. Что-то, от чего у Илии похолодело внутри.

– Вот как? – протянула Кира медленно, смакуя слова. – Моя дикая дочь нашла себе собеседника? Не партнера по танцам, не жениха из приличной семьи, а именно собеседника? Из обслуги? – она сделала шаг вперед, приблизившись к Паше вплотную. От нее пахло ладаном, туберозой и чем-то еще – тем самым сладковатым, от чего у людей подгибались колени. Она была почти вплотную, и Илия видела, как напрягся Паша – мышцы на шее вздулись, но он не отступил, не отвел взгляда. – Молодой человек, вы понимаете, с кем разговариваете?

– С вашей дочерью, – ответил Паша. Голос его чуть дрогнул – самую малость, почти незаметно, – но он выдержал взгляд. Он смотрел на Киру так же, как до этого на Илию – прямо, без страха, с любопытством. И это было безумием.

Кира улыбнулась. В улыбке ее было что-то волчье, даже не волчье – древнее, пещерное, то, что пряталось в людях до того, как они научились разводить огонь.

– Ты смелый. И пахнешь… аппетитно. Свежий хлеб, дождь, молодость. Хороший букет. Но сегодня Илия моя гостья, а не твоя игрушка. Проваливай, пока я добрая. И запомни, мальчик: если я еще раз увижу тебя рядом с ней, ты перестанешь пахнуть хлебом. Ты будешь пахнуть сырой землей.

Паша поклонился – коротко, по-европейски, без подобострастия. Бросил быстрый взгляд на Илию – в этом взгляде было сожаление, предупреждение и что-то еще, чего она не успела расшифровать – и исчез в дверях, растворился в полумраке зала, как будто его и не было.

– Мама, зачем ты так? – вспыхнула Илия. Голос ее сорвался, и в нем явственно прозвучали рычащие нотки. Глаза на миг полыхнули желтым. – Зачем ты всегда все ломаешь? Просто разговор! Просто человек!

– Я тебя спасаю, глупая, – Кира взяла дочь под руку – стальная хватка, не вырвешься – и потащила обратно в зал. Ее каблуки цокали по каменному полу террасы, как отсчет времени до казни. – Это человек. Мясо. Ты оборотень, у тебя инстинкты. Не дай им проснуться раньше времени от близости симпатичного мальчика. Или дай, – она усмехнулась, и усмешка эта была страшнее любого приказа. – Но тогда пеняй на себя. Разорвешь – потом локти кусать будешь. Я таких историй видела сотни. Каждая думает, что контролирует себя. Каждая ошибается.

– Я контролирую себя!

– Все так думают, пока не вцепятся в горло, – отрезала Кира. Они уже вошли в зал, и музыка обрушилась на них новой волной – механические шкатулки играли что-то траурное, медленное, отчего хотелось завыть. – Пошли. Я познакомлю тебя с одним молодым колдуном из хорошей семьи. У него чистые руки и богатая родословная. Он не пахнет хлебом, зато пахнет деньгами. Это надежнее.

В это же время в противоположном конце зала разворачивалась своя драма.

Джессика так и сидела в нише, потягивая вино и наблюдая за танцующими сквозь полуопущенные ресницы, когда объект ее интереса – мужчина с проседью и голубыми глазами – сам подошел к ней. Вблизи он оказался еще интереснее. Лет тридцать пять, сухощавое лицо аскета, тонкие губы, умный, тяжелый взгляд человека, который привык принимать решения и нести за них ответственность. Одет в безупречный фрак, на пальце массивный перстень с печаткой – старинная работа, явно не бижутерия. Джессика оценила все это за долю секунды – профессиональным взглядом хищницы, которая всегда знает, кто перед ней: добыча, охотник или случайный прохожий.

– Скучаете? – спросил он. Голос низкий, бархатный, с легкой хрипотцой – такие голоса бывают у курящих или у тех, кто много говорит в суде.

– Наблюдаю, – ответила Джессика его же интонацией. Она чуть повернула голову, чтобы свет падал на лицо выгоднее, и улыбнулась – той самой улыбкой, от которой у мужчин подкашивались колени.

– За кем же? – уточнил мужчина с интересом. Он не отвел взгляд, не смутился, не начал мямлить. Просто стоял и смотрел, и в этом взгляде было спокойное, уверенное мужское любопытство.

– За вами, – она улыбнулась шире, чуть приоткрыв губы, чтобы он заметил длинные клыки. Пусть знает, с кем имеет дело. Пусть испугается. Это всегда весело. – Вы тут самый… аппетитный.

Мужчина не отшатнулся, не испугался. Вместо этого он спокойно сел рядом на диван, поправив полы фрака, и жестом подозвал проходящего официанта с шампанским. Взял бокал, отпил глоток, не сводя с нее глаз.

– Меня зовут Александр Северцев. Я адвокат. И я знаю, кто вы такие.

Джессика чуть приподняла бровь. Это было ново. Обычно люди либо не знали, либо делали вид, что не знают, либо знали и тряслись от страха. Этот не трясся.

– И не боитесь?

– Чего? – он усмехнулся. Усмешка у него была хорошая – ироничная, без тени подобострастия. – Того, что красивая девушка захочет меня съесть? В моем возрасте это скорее комплимент. Значит, я еще кому-то интересен не только как источник гонорара.

Джессика рассмеялась. Давно она так не смеялась. Искренне, по-настоящему, запрокинув голову, так что открылась шея – белая, без единой морщинки. Она ловила на себе взгляды – гости оборачивались, вампиры шипели, оборотни скалились. Ей было плевать.

– Вы самоуверенны.

– Я опытен, – поправил Северцев. Он отпил еще шампанского и поставил бокал на столик. – И я вижу, что вы тоже опытны. Только устали от этого всего, – он обвел рукой зал, небрежно, почти брезгливо. – От масок, от ритуалов, от вечной игры в «кто кого переглядит». Хочется чего-то простого, человеческого.

– Человеческого я как раз и не хочу, – капризно протянула Джессика, но в голосе ее уже не было той уверенной лени, с которой она начинала разговор. Что-то дрогнуло. – Я хочу…

– Чего? – перебил он. Взгляд его стал острым, как лезвие. – Выпить крови? Так пейте. Но не из горла, а из бокала. Это ведь одно и то же. Только в бокале это называется «культурно», а в живую – «преступление». Я адвокат, я знаю разницу между статьями УК и правилами хорошего тона.

Джессика задумалась. Она смотрела на него и видела то, что не видела в других: спокойную, уверенную силу человека, который не боится смерти. Который уже все решил для себя и теперь просто играет в эту жизнь, как в шахматы. Он был прав. И правда эта, простая и грубая, как удар под дых, почему-то не отталкивала, а притягивала. Как магнит.

– Вы всегда такой циничный?

– Я адвокат, дорогая. Цинизм – моя профессия. Оптимизм – привилегия дураков. Реализм – выбор тех, кто хочет выжить. Я выбираю реализм.

Северцев поднялся и протянул ей руку. Ладонь у него была широкая, с длинными пальцами, без дрожи.

– Пойдемте, прогуляемся по саду. Тут душно, пахнет мертвыми цветами и чужими амбициями. Я обещаю вести себя прилично и не давать повода для укусов. Пока.

Джессика, сама себе удивляясь, вложила ладонь в его руку. Ладонь была теплой, сухой, с твердыми мозолями на пальцах – на указательном и большом. Наверное, пишет много. Или стреляет. В таких, как он, всегда есть вторая профессия, о которой не говорят вслух.

– Я не даю обещаний, – предупредила она, поднимаясь. Платье скользнуло по ногам шелком, и она почувствовала его взгляд – быстрый, оценивающий, мужской. Не похотливый, а изучающий. Это было приятно.

– И не надо, – улыбнулся Северцев, и в его голубых глазах мелькнул опасный огонек. – Я люблю сюрпризы. Это адреналин. Адреналин – это жизнь.

Они вышли в сад через боковую дверь, оставив за спиной гул голосов и механическую музыку. Свежий воздух ударил в лицо, влажный, пахнущий мокрой землей и прелыми листьями. Джессика глубоко вдохнула, чувствуя, как внутри что-то расслабляется – то, что было вечно напряжено, сжато в пружину. Северцев шел рядом, молча, не пытаясь прикоснуться, не заговаривая. Просто шел. И это молчание было удивительно комфортным.

– Вы всегда так легко доверяете незнакомцам? – спросила она наконец, когда они отошли достаточно далеко от дома.

– А вы всегда называете незнакомцами тех, с кем собираетесь провести вечер? – парировал он. – И потом, я вам не доверяю. Я просто интересуюсь. Это разные вещи.

– Чем же я вас заинтересовала?

Он остановился. Повернулся к ней. В темноте сада его глаза казались почти черными, только отблески свечей из окон плясали в зрачках.

– Тем, что вы – настоящая. – Он помолчал, подбирая слова. – В этом зале все играют роли. Вампиры играют в аристократов, оборотни – в хищников, ведьмы – в загадочность. А вы просто сидели и смотрели. И в глазах у вас была тоска. Такая… человеческая тоска. По чему-то простому. Я это узнаю, потому что сам так тоскую иногда.

Джессика хотела возразить, хотела сказать что-то колкое, какую-нибудь фразу, которой научила ее мать: «мы не тоскуем, мы властвуем», «чувства – для людей, для нас – инстинкты», – но слова застряли в горле. Вместо этого она сказала тихо, почти шепотом:

– Иногда я забываю, каково это – быть как человек. Меньше показывать свои особенности перед людьми.

Северцев не ответил. Он просто стоял и смотрел на нее, и в этом взгляде не было жалости – было понимание. И принятие.

Кира Накидони сидела на своем троне, наблюдая за происходящим в зале и за его пределами. Ее официант, Стефан, стоял на коленях у ее ног, массируя ей ступни – пальцы его дрожали, но он старался делать это хорошо, чувствуя, что от этого зависит его жизнь. Никто из гостей не обращал на это внимания – здесь такое было в порядке вещей. Прислуга не считается за людей. Прислуга – это мебель. Красивая, функциональная, одноразовая.