Кирилл Малахов – Тени Накидони (страница 3)

– Как тебя зовут? – спросила она вдруг, сама не зная зачем.

– Паша, – ответил он просто. – А вас, я знаю, Илия. Илия Накидони.

– Паша, – повторила она, пробуя имя на вкус. – Держись сегодня поближе ко мне. И не пей ничего, что тебе предложат. Даже воду. Даже если очень захочется. Понял?

Он кивнул, не спрашивая почему. Может, догадался сам. Может, просто почувствовал – как чувствуют животные приближение грозы.

Бал только начинался, а у Илии уже было чувство, что этой ночью каждая из них, Мать Матерей и ее дочери, сделает шаг в ту сторону, откуда возврата нет. Или не шаг – прыжок в пропасть.

В зале заиграла музыка громче – механический оркестр затянул вальс, и пары закружились в танце, больше похожем на ритуал. Тени на стенах танцевали свой собственный танец, опережая людей, обгоняя их, дразня. Ночь только начиналась, и она обещала быть кровавой.

Глава 2. Вкус крови

Музыкальные шкатулки играли вальс, но танцевать под них было решительно невозможно. Рваный ритм, сбивчивые ноты создавали ощущение, что сам воздух в зале болен горячкой. Механизм где-то внутри граммофона всхлипывал и заедал, и от этого мелодия звучала так, будто ее играл утопленник под водой – медленно, тягуче, обреченно.

Гости кружились в медленном, тягучем хороводе, больше похожем на ритуальное действо, чем на танец. Шепот, смех, звон бокалов – всё это тонуло в густом, сладковатом аромате лилий, которыми Кира велела уставить каждый угол. Цветы уже начинали увядать от свечного жара, и их запах смешивался с легкой, почти неуловимой горечью тления. Лилии – цветы смерти. Как символично. Кира любила, когда символизм бил в нос, не оставляя шансов на иносказания.

Илия Накидони чувствовала, как платье буквально душит ее. Высокий ворот, расшитый мелким жемчугом, казался удавкой – каждый вдох давался с усилием, и от этого внутри нарастала глухая, звериная злость. Жемчуг холодил кожу, впивался в шею мелкими бусинами, будто пытался оставить след, заклеймить, напомнить: ты принадлежишь Роду, ты вещь, ты экспонат.

Русый официант – его, кажется, звали Паша – так и не отошел далеко. Он кружил неподалеку, поправляя бокалы на подносе, меняя пепельницы, стирая несуществующие пятна со скатертей, но каждые несколько минут его взгляд возвращался к ней. Илия ловила этот взгляд кожей, затылком, кончиками пальцев. Это одновременно и раздражало, и… будоражило. Что-то в его запахе, в этой наглой спокойности, в том, как он смотрел – не как на диковинку, не как на хищницу, а просто как на девушку – не давало покоя. Зверь внутри настораживался, но не рычал. Принюхивался.

– Илия, детка, ты чего застыла? – к ней подплыла графиня, древняя упырица, которая, по слухам, помнила еще Ивана Грозного. Ее кожа напоминала пергамент, исписанный морщинами, но двигалась она с грацией двадцатилетней, и в этом было что-то жуткое – слишком плавно, слишком текуче, без свойственной живому существу микродрожи мышц. – Иди, потанцуй. Познакомься с молодыми людьми. Вон, посмотри на сына Вяземских – какой красавчик! Правда, он любит кусаться, но кто из нас не любит?

Графиня захихикала – сухо, как осенний лист по брусчатке. Илия вежливо улыбнулась, покосившись на «красавчика» Вяземского. Тот, тощий и бледный, с капризным ртом и глазами дохлой рыбы, как раз пристраивался к шее молоденькой графини, которая делала вид, что ей это ужасно неприятно, но на самом деле млела, запрокидывая голову и подставляя бледную кожу под осторожные касания губ. Типичные вампирские игры. Скучные до зубовного скрежета.

– Я, пожалуй, пойду на воздух, – пробормотала Илия и, подхватив подол ненавистного платья, скользнула к выходу на террасу. Каблуки цокали по паркету, и каждый звук отдавался в висках, как отсрочка выстрела.

Стеклянная дверь бесшумно открылась, впуская прохладу. Дождь давно стих, но сырость висела в воздухе, оседая на кованых перилах мелкими бусинами, дрожащими в свете свечей, пробивающемся из зала. Илия глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри нарастает привычное напряжение. Полнолуние приближалось, оставались считанные недели, зверь ворочался, требуя воли, пространства, быстрого бега по мокрой траве, чтобы ветер свистел в ушах, чтобы земля брызгала из-под лап… И крови. Свежей, горячей крови дичи, чтобы мышцы свело сладким спазмом насыщения. Она сжала перила так, что металл жалобно скрипнул.

– Не рекомендую тут стоять долго, – раздалось за спиной.

Паша. Бесшумно подкрался. Илия даже не услышала шагов – только почувствовала легкое движение воздуха, теплую волну его тела в паре шагов от себя.

– Запах лилий смешивается с запахом прелых листьев. Букет еще тот. Смерть и тление в одном флаконе. Парфюмеры удавились бы от зависти.

Илия обернулась. В полумраке террасы он казался другим – не просто официантом в накрахмаленной рубашке, а кем-то почти… своим. Свет из окон падал на него сбоку, высвечивая линию скул, легкую щетину на подбородке, глаза, в которых отражались свечи. Он был живым. Слишком живым для этого места.

– Ты следишь за мной? – спросила она прямо. Без кокетства, без игры. В лоб.

– Наблюдаю, – поправил он, останавливаясь в шаге. Ровно в шаге – не ближе, не дальше. Соблюдал дистанцию, но не трусил. – Работа у меня такая сегодня. Развлекать гостей. Следить, чтобы бокалы были полны, а гости – довольны. А вы, госпожа, не развлекаетесь. Вы стоите тут и сжимаете перила так, будто хотите их сломать. Это плохой сервис. Мне за это не заплатят.

– Не называй меня госпожой, – поморщилась Илия. Слово царапнуло слух, как гвоздь по стеклу. – Я Илия. Просто Илия. Без титулов.

– Илия, – повторил он, пробуя имя на вкус. Губы его дрогнули в улыбке. – Красиво. Как река в древности. Или как имя пророчицы. Ваши родители знали, как назвать.

– Ты историк? – усмехнулась она, и в усмешке этой проскользнуло что-то волчье – хищное, но пока еще добродушное. – Обычно официанты не цитируют Библию и не рассуждают об этимологии имен. Обычно официанты молчат и улыбаются.

– Я студент, – пожал плечами Паша. Движение вышло легким, непринужденным. Он переложил поднос из одной руки в другую, и Илия заметила, какие у него пальцы – длинные, с чистыми ногтями, без маникюра, без колец. Простые. Человеческие. – Истфак МГУ. Подрабатываю в агентстве. Сегодняшний заказ был… специфическим. Сказали, элитное мероприятие, закрытый клуб, нужно быть красивыми, молчаливыми и не задавать вопросов.

– А ты не молчишь.

– А вы не элитная, – парировал он. И посмотрел прямо в глаза. Без вызова, без страха. Просто посмотрел. – Вы другая. Я еще в начале вечера понял. Вы смотрите не сквозь.

Илия почувствовала, как внутри зверь навострил уши. Шерсть на загривке встала дыбом – метафорически, но почти осязаемо. Опасный разговор. Слишком прямой. Слишком человеческий. Ей захотелось оборвать его, уйти, спрятаться в своей комнате, включить компьютер и забыться в игре, где все понятно – уровни, квесты, драконы. Где никто не смотрит в душу. Но ноги не слушались. Вместо того чтобы уйти, она спросила:

– И какая же я?

Паша помолчал. Взгляд его скользнул по ее лицу – медленно, внимательно, будто он читал книгу на незнакомом языке, но очень хотел понять. Потом он сказал:

– Живая. – И замолчал, будто это слово объясняло все. – Среди всего этого… – он повел рукой, указывая на залитый свечами зал, где сквозь стекло были видны кружащиеся пары, – вы единственная, кто пахнет жизнью. Остальные пахнут деньгами, духами и чем-то сладковатым, от чего мне лично хочется бежать без оглядки. А вы пахнете… лесом. Мокрой корой. И еще чем-то… теплым. Живым.

Илия не выдержала и рассмеялась. Коротко, зло, но искренне. Смех вырвался из горла почти рычанием, но она не стала его сдерживать.

– Дурак ты, Паша-историк. Бежать тебе надо было. И давно. Прямо сейчас взять ноги в руки и бежать, пока цел.

– Опоздал, – улыбнулся он. Улыбка у него была хорошая – открытая, теплая, без тени заискивания. – Увлекся. Знаете, Илия, есть такое понятие в истории – «точка невозврата». Пересек ее – и всё, назад дороги нет. Я, кажется, пересек ее, когда решил подойти к вам и заговорить.

В этот момент дверь на террасу снова распахнулась. Стекло жалобно звякнуло, и порыв горячего, спертого воздуха из зала ударил в спину вошедшей. На пороге стояла Кира. Черное платье струилось по ее фигуре, делая ее похожей на язычок пламени, вырванный из преисподней – жгучий, нестерпимый, способный испепелить одним взглядом. Рядом с ней замер ее официант, блондин, с лицом, на котором застыло выражение блаженной покорности. Он смотрел на Киру с обожанием и ужасом одновременно – так смотрят на божество, которое может и покарать, и миловать.

– Илия, – голос матери прозвучал как удар хлыста. Он рассек воздух, и Илия физически ощутила этот звук – будто по коже полоснули. – Ты зачем ушла? Гости интересуются тобой. Вяземский два раза спрашивал, где ты. Это неприлично. А это кто? – взгляд Киры упал на Пашу. Ледяной, оценивающий, раздевающий до костей. Она оглядела его с головы до ног – дешевые ботинки, плохо выглаженная рубашка, небритость, запах. – Ах да, прислуга. Ступай в зал. Ты здесь лишний. Живо.

– Он со мной разговаривал, – Илия шагнула вперед, загораживая парня. Сама не понимая, зачем. Просто ноги сделали шаг раньше, чем голова успела подумать. – Я сама его позвала. Мне нужно было… проветриться. Он просто стоял рядом.