Кирилл Малахов – Тени Накидони (страница 2)

– Красивые, – одобрительно кивнула она. – Но умеют ли они делать что-то еще, кроме как носить подносы? Красота – это обертка. Мне нужно содержание. Хотя бы его видимость.

– Лучшие из лучших, госпожа Накидони, – подал голос старший, блондин с голубыми глазами и скулами, о которые можно было порезаться. Он говорил ровно, без дрожи, и это выделяло его из общей массы. – Мы обучены всему, что потребуется. Сервировка, этикет, поддержание беседы. И не только.

– Не только, – эхом повторила Кира, остановившись прямо перед ним. Ее глаза, подведенные черным, прошлись по его лицу, задержались на пульсирующей жилке на шее, спустились ниже, к открытой груди, покрытой легкой испариной. – Всему? – переспросила она тихо, так, что услышал только он. Ее голос обволакивал, проникал под кожу, заставлял сердце биться чаще. Парень сглотнул – кадык дернулся, выдавая напряжение. И Кира удовлетворенно улыбнулась. Это была улыбка сытой кошки, дорвавшейся до сливок. Улыбка хищника, который уже выбрал жертву. – Хорошо. Тогда иди. Будешь сегодня при мне. Как зовут? Не важно. Будешь просто «мой». Остальные – в зал. Развлекайте гостей. Улыбайтесь, слушайте, выполняйте любые просьбы. Скучать никому не позволено. Это всем понятно?

Парни рассеялись быстрее, чем вошли. Остался только тот, блондин. Кира взяла его под руку, даже не взглянув на дочерей. Ее пальцы впились в его бицепс – не больно, но собственнически.

– Через час сбор гостей. Илия, причешись. Ты похожа на взъерошенную волчицу. Джессика, надень хоть что-то приличное из моей коллекции, вон то красное, с разрезом. Я не хочу краснеть за свой Род перед Советом. И чтобы обе были в зале. Это не просьба. Это приказ.

Они вышли, оставив после себя шлейф тяжелых духов с запахом ладана. Этот запах еще долго висел в воздухе, смешиваясь с ароматами дорогой косметики и мужского пота.

– Фу, – Илия передернула плечами, когда дверь закрылась. Она подошла к зеркалу, провела рукой по волосам – они и правда торчали в разные стороны, будто она только что обернулась и забыла причесаться. – Опять завела себе игрушку на вечер. Ей же по виду пятьдесят семь! А по паспорту – все пятьсот, если верить документам, которые она сама и печатала! Мать двоих детей, глава Рода – и тащит в постель мальчика, который годится ей в сыновья.

– Ей вечность по сути, – поправила Джессика, лениво поднимаясь. Она подошла к стойке с платьями, провела пальцем по алому шелку. Ткань была прохладной и скользкой, как змеиная кожа. – И, знаешь, я ее понимаю. Молодая кровь горячее. Быстрее. Острее. Только я предпочитаю, чтобы она была с выдержкой, как мое вино. Лет тридцать пять, не меньше. С опытом. Со страхом в глазах, который они так старательно прячут. Это возбуждает.

– Фу, – снова сказала Илия, но уже с меньшей уверенностью. Она взяла в руки темно-синее платье, которое указала мать. Ткань была тяжелой, плотной, ворот высокий, под самое горло. Платье душило еще на вешалке. – А я, может, вообще никого не хочу сегодня. Посмотрю на маминых «гладиаторов» и пойду играть. У меня там рейд. Там драконы. С ними проще, чем с людьми.

– Конечно, – усмехнулась Джессика, стягивая с вешалки алое платье. Она уже расстегивала худи, не стесняясь сестры. Под худи на ней было кружевное белье – черное, дорогое, совсем неспортивное. – Только смотри, волчок. В полнолуние инстинкты говорят громче, чем пиксели. Луна позовет – и побежишь. Вопрос только – за кем.

Зеркальный зал усадьбы Накидони был преображен до неузнаваемости. Огни люстр гасли, сменяясь мертвенным свечением тысяч свечей, воткнутых в канделябры из человеческих костей. Пламя колебалось от сквозняков, создавая на стенах пляску теней, которая жила своей, отдельной жизнью. Стены затянул полупрозрачный траурный флер, сквозь который зеркала отражали гостей мутно, размыто, будто призраков. Вместо живой музыки играл механический оркестр – шарманки, музыкальные шкатулки и старые граммофоны, создавая жутковатую, щемящую мелодию. В ней слышались и вальс, и реквием, и чей-то далекий, записанный на восковые валики смех.

Гости съезжались. Это была не просто элита – это была Тень элиты. Те, кто правил миром из тени, чьи имена не печатали в «Форбс», но чьи счета контролировали всё. Старые вампирские кланы в кружевах и с жабо, похожие на восковые фигуры из прошлого века – их кожа была бледной до синевы, глаза навыкате, движения замедленны, но точны. Оборотни из влиятельных семей, чьи альфы держали в страхе целые области – они двигались иначе: плавно, текуче, готовые в любой момент сорваться в прыжок. Ведьмы и колдуны, чьи глаза светились изнутри колдовским огнем, а пальцы унизали перстни с камнями, в которых пульсировала тьма.

В центре зала, на небольшом возвышении, стоял трон. Черный, лакированный, с подлокотниками в виде расправленных крыльев летучей мыши. На нем восседала Кира. Блондин-официант стоял чуть поодаль с подносом, на котором сиротливо мерцал один-единственный бокал с рубиново-красным напитком. Но Кира не пила. Она наблюдала. Ее взгляд скользил по залу, цеплялся за каждого гостя, оценивал, взвешивал, раскладывал по полочкам. Иногда она кивала, иногда чуть заметно улыбалась, иногда просто проводила пальцем по подлокотнику, и это движение значило больше, чем любые слова. Блондин за ее спиной дышал ровно, но на шее у него вздулась вена – от напряжения, от страха, от близости такой женщины.

Джессика, как и обещала, оккупировала небольшой диванчик в нише, подальше от толпы. Красное платье с разрезом до бедра сидело на ней безупречно, подчеркивая бледность кожи и каждый изгиб тела. Она лениво листала ленту в телефоне, изредка поглядывая на проходящих мимо мужчин. Взгляд ее цеплялся за седину на висках, за благородную морщинистость рук, за уверенную осанку зрелых властителей. Молодые не интересовали. Слишком предсказуемые. Слишком гормональные.

Один из них, высокий мужчина с пронзительными голубыми глазами и легкой проседью в волосах, задержал на ней взгляд дольше положенного. Он был в идеальном смокинге, с тростью с серебряным набалдашником – явно не для ходьбы, а для статуса. Джессика почувствовала этот взгляд кожей, поднесла палец к губам и чуть прикусила его, улыбнувшись. Медленно, хищно, обещающе. Мужчина отвел глаза, но щека его дернулась, а рука сильнее сжала набалдашник трости. Игра началась. И он уже проигрывал.

Илия маялась. Темно-синее платье сковывало движения, а высокий ворот душил, как удавка. Она чувствовала себя не в своей тарелке среди этих чопорных кровососов, среди их притворных улыбок и фальшивых комплиментов. Ей хотелось выть. Буквально – откинуть голову назад и завыть на луну, которая уже поднималась за окнами, заливая зал мертвенным светом. Она уже хотела улизнуть в свою комнату, когда на пути возник ОН.

Парень из «обслуги». Русый, чуть взлохмаченный, с легкой щетиной и голубыми глазами, в которых плескалась смесь любопытства и легкой наглости. Он нес поднос с шампанским, но, проходя мимо Илии, чуть замешкался. Бокалы на подносе звякнули – он едва не споткнулся, поймав равновесие в последний момент.

– Скучаете, госпожа? – спросил он тихо, чтобы не услышали остальные. Голос у него оказался низким, чуть хрипловатым. Живым.

Илия удивилась. Обычно «мясо» молчало в тряпочку, опускало глаза и старалось быть невидимым. Этот смотрел прямо. Слишком прямо. Слишком смело.

– А ты смелый. Тебе мать моя разрешила с гостями разговаривать? Или ты самоубийца?

– Я просто спросил, – пожал он плечами. Поднос качнулся, но ни один бокал не упал. – У вас такой вид, будто вы хотите сбежать. Могу прикрыть. Скажу, что вы пошли… ну, например, поправить макияж. Или что у вас внезапно разболелась голова. Или что вам срочно понадобилось в дамскую комнату. Вариантов масса.

Илия фыркнула. Смешно. Он пытается ей помочь? Ей, оборотню, который может разорвать его голыми руками за пару секунд? Смешно и… странно приятно.

– С чего такая забота? Тебе заплатят больше? Или просто хочешь залезть в постель к дочке хозяйки? Предупреждаю сразу – я кусаюсь. Больнее, чем вампиры.

– А мне просто интересно, – он наклонился чуть ближе, и она уловила запах. Не страх, как от других. Не пот и дешевый одеколон. А запах свежего хлеба и дождя. Теплый, домашний, невозможный здесь, в этом склепе. – Вы тут единственная, кто не смотрит на всех как на еду или как на мебель. Вы смотрите как на… людей. Как будто помните, что мы тоже живые.

Он говорил тихо, но каждое слово врезалось в сознание Илии, как пуля. Она открыла рот, чтобы ответить – резко, колко, по-накидонски, – но в этот момент от трона донесся низкий смех Киры.

Она что-то говорила своему официанту, положив руку ему на предплечье. Тот стоял, бледный, но не от страха. Скорее, от возбуждения. Его грудь вздымалась часто-часто, зрачки расширились, затопив голубизну радужки чернотой. Кира перехватила взгляд дочери. Ее глаза, черные, как сама бездна, на секунду остановились на Илии и стоящем рядом с ней парне. Улыбка матери стала шире. Казалось, сама тьма в углах зала запульсировала в такт ее веселью. Стены вздрогнули – или это только показалось? Свечи замигали, тени заметались.

Илия поежилась. По спине пробежал холодок, не имеющий отношения к температуре в зале. Она посмотрела на парня. Тот все еще улыбался, но в глазах появилось что-то новое – понимание? Страх? Обреченность?