Кирилл Малахов – Тени Накидони (страница 6)

Он снова шагнул к ней, взял ее лицо в ладони. Большие пальцы погладили скулы, спустились к губам, коснулись кончиков клыков – острых, готовых прокусить кожу в любой момент.

– Какая ты… настоящая, – выдохнул он. – Не то что эти куклы в зале. Не то что женщины, с которыми я встречался после смерти жены. Они все играли. В любовь, в страсть, в интерес. А ты не играешь. Ты просто есть. И это страшно. И это прекрасно.

Джессика зарычала. Коротко, низко, по-звериному. Это был последний сигнал – уходи, пока не поздно. Рык, который заставил бы любого человека отшатнуться, побежать, спрятаться. Предупреждение, вложенное природой в каждого хищника. Но Северцев вместо того, чтобы отшатнуться, прижался сильнее, впился в ее рот поцелуем, и она почувствовала вкус крови – он прикусил губу, специально или случайно, уже не важно. Горячая, солоноватая, живая. Металлический привкус, от которого у вампиров сносит крышу.

Джессика застонала и прижала его к себе, впиваясь клыками в его нижнюю губу глубже, втягивая алые капли. Пальцы вцепились в его плечи, разрывая дорогую ткань фрака. Это было безумие. Это было нарушение всех правил, которые вбивала в нее мать столетиями. Это было то, чего она хотела больше всего на свете.

– Еще, – прошептал Северцев, запрокидывая голову, открывая шею – беззащитную, с бьющейся жилкой, с ямочкой, куда так удобно вонзить клыки. – Давай. Я хочу знать, каково это. Хочу чувствовать тебя внутри себя.

И Джессика подчинилась. Она припала губами к его горлу, чувствуя, как бьется жилка, как пульсирует жизнь под тонкой кожей. Запах – терпкий, мужской, с нотками пота и того самого табака, въевшегося в поры. Один укус – точный, профессиональный, без лишней боли – и кровь хлынула в рот, обжигая, пьяня, даря невероятное, почти забытое наслаждение.

Она пила медленно, смакуя каждый глоток, чувствуя, как Северцев вздрагивает, но не отталкивает, а гладит ее по волосам, шепчет что-то ласковое, поощряющее. Его пальцы перебирали ее волосы, гладили затылок, давили на плечи, прижимая ближе. Вампирша и ее жертва. Хищник и добыча, которая сама пришла в пасть. Которая не просто пришла – потребовала, чтобы ее съели.

Когда она оторвалась от его шеи, на коже остались две маленькие ранки – они уже начинали затягиваться, потому что слюна вампиров обладает заживляющим действием. Северцев покачнулся, но устоял, схватившись за ее плечо.

– Голова кружится, – признался он с улыбкой. – Но кружится приятно. Как в юности, когда выпьешь лишнего и понимаешь, что завтра будет плохо, а сегодня – просто кайф.

– Дурак, – выдохнула Джессика, облизывая губы. Кровь осталась на языке, и она чувствовала каждый ее оттенок – железо, соль, сладость жизни. – Ты мог умереть.

– Но не умер, – он коснулся пальцами ее губ, провел по клыкам, которые еще не втянулись до конца. – И, кажется, я только что понял, ради чего стоит жить. Ради таких моментов.

В это время в противоположном конце сада, у старой оранжереи, происходила другая встреча.

Илия сбежала с террасы через черный ход, который вел в кухню, а оттуда – в служебный дворик. Мать была занята своим официантом – Илия видела, как они поднимались на третий этаж, и по взгляду матери поняла, что сегодня Стефана ждет ночь, которую он не забудет никогда, даже если захочет. Гости напились крови и шампанского до состояния блаженного оцепенения – ее отсутствия никто не заметит, никто не хватится. Вяземский уже облизывал шею какой-то кузины, колдуны устроили тихий раут в углу, пуская дым из трубок и обсуждая дела насущные. Илия хотела одного: сбросить ненавистное платье, обернуться и пробежаться по мокрой траве, выпустить зверя на волю. Чтобы ветер свистел в ушах, чтобы лапы месили грязь, чтобы дыхание сбивалось от быстрого бега, чтобы забыть обо всем – о матери, о бале, об этом дурацком вечере, о парне, который смотрел на нее так, будто она не чудовище, а…

Но зверь вышел раньше, чем она успела раздеться.

Паша стоял у входа в оранжерею, прислонившись спиной к стеклянной стене, и курил. Огонек сигареты мерцал в темноте, как сигнальный маячок – иди сюда, здесь опасно, здесь интересно. Стекло за его спиной было влажным от ночной сырости, и в нем отражались огни усадьбы, расплываясь в мутные пятна.

– Ты опять? – Илия остановилась в двух шагах. Она даже не пыталась скрыть злость в голосе – злость была единственным, что помогало держать зверя в узде. – Мать же сказала тебе уйти. Она не шутила. Она никогда не шутит. Если она увидит тебя снова – ты труп.

– А я не послушался, – Паша выпустил дым в сторону. Сигаретный дым пах дешево и вкусно, по-человечески. – Увольняйте. Пусть уволят. Мне плевать на эту работу. Я хотел тебя увидеть.

– Зачем? – выдохнула она почти рычанием.

– Не знаю, – он выбросил сигарету и растоптал ее носком туфли. Жест получился нервным, но решительным. – Ты странная. Ты не смотришь на меня как на кусок мяса, как твоя мать на того парня. Ты смотришь… как на равного. Как на человека. А может, и не как на человека – но не как на еду. Это редкость, знаешь ли. В мире, где все смотрят на тебя либо как на ресурс, либо как на препятствие, встретить того, кто видит в тебе личность… это дорогого стоит.

– Ты не равный, – жестко сказала Илия. Слова выходили с трудом – голос срывался, в горле клокотало. – Ты человек. Я оборотень. Я могу разорвать тебя за секунду, если потеряю контроль. Я не шучу. Я не играю. Я действительно опасна. Ты не представляешь, насколько.

– Потеряй, – усмехнулся Паша. – Интересно же. Я никогда не видел оборотня вживую. Только в кино. А кино врет, да? Там все красиво, с графикой. А как на самом деле? Больно? Страшно? Классно?

Илия почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Зверь, который дремал, ворочаясь в такт полнолунию, вдруг распахнул глаза. Шерсть встала дыбом – метафорически, но почти осязаемо. Этот запах. Запах табака, дождя, молодой здоровой кожи, адреналина, который потек по его венам, когда он понял, что она рядом. И эта наглая улыбка. Вызов. Он бросает ей вызов? Он, смертный, кусок мяса, который должен дрожать и молить о пощаде?

– Ты не понимаешь, – прошептала она, чувствуя, как кости начинают ломить, как меняется структура тела, как рвется ткань платья по швам. – Уходи. Немедленно. Я не шучу. Беги.

– Илия, что с тобой? – Паша шагнул к ней, протянул руку.

И это прикосновение стало последней каплей.

Трансформация произошла мгновенно. Оборотни не обращаются при луне так красиво, как показывают в кино. Это не вспышка света и не грациозное превращение. Это боль, хруст костей, разрывающаяся кожа и дикая, всепоглощающая ярость, которая выжигает все мысли, оставляя только инстинкты.

Илия закричала – коротко, страшно, по-звериному – и через секунду на ее месте стояла волчица. Крупная, серая, с горящими желтыми глазами, с пастью, полной клыков, с шерстью, вставшей дыбом на загривке.

Паша замер. Сигарета, которую он уже успел зажечь новую, выпала изо рта, упала в мокрую траву и зашипела, умирая. Он смотрел на нее, и в его глазах не было страха. Был восторг. Чистый, детский, безумный восторг первооткрывателя, который нашел то, чего не должно существовать.

– Охренеть, – выдохнул он. – Ты реально… Ты существуешь. Вы все существуете. Не в кино, не в книжках – взаправду. Вот так стоишь передо мной, и…

Волчица шагнула к нему. Огромная пасть с клыками в два пальца длиной оказалась в сантиметре от его лица. Дыхание зверя – горячее, пахнущее сырым мясом и лесом – обдало его кожу. Один щелчок челюстей – и голова отлетит. Одно движение – и он превратится в груду мяса, которое скормят рыбам в пруду. Инстинкт требовал убить. Уничтожить угрозу. Защитить территорию. Но Паша не бежал.

– Илия, – тихо сказал он, глядя прямо в звериные глаза. Голос его дрожал – самую малость, почти незаметно, – но он говорил. – Я знаю, что ты там. Ты меня слышишь. Не надо. Я свой. Я не враг. Я просто… я просто хочу понять. Понять, кто ты. Какая ты. Потому что ты мне нравишься. Та, другая, в платье, с грустными глазами. Ты мне нравишься. И эта, волчья, тоже нравится. Ты красивая. Очень. Дикая. Настоящая.

Он медленно поднял руку и положил ей на загривок. Шерсть была жесткой, горячей, пахла лесом и грозой. Под пальцами перекатывались тугие мышцы, готовые в любой момент рвануть, убить, разорвать. Но Паша не убирал руку. Он гладил ее – медленно, осторожно, как гладят большую собаку, которая может укусить, но не хочет.

Волчица вздрогнула. Зарычала – низко, угрожающе. Но не отпрянула. Не сомкнула челюсти на его руке.

– Хорошая девочка, – шептал Паша, поглаживая ее. Пальцы его дрожали, но голос был ровным, успокаивающим. – Красивая какая… Шерсть мягкая, теплая. А глаза… у тебя глаза человеческие. Ты там, внутри. Я вижу. Слушай, а ты меня не съешь? А то у меня завтра экзамен, некстати. По истории Древнего Рима. Если я не явлюсь, профессор меня убьет. А это будет не так красиво, как если бы съела ты.

Волчица моргнула. В желтых глазах мелькнуло что-то человеческое – изумление, смех, неверие. Этот дурак ее не боится. Этот дурак стоит перед ней, гладит ее по загривку и шутит про экзамен. Этого не может быть, но это происходит. Она чувствовала его пальцы, чувствовала тепло его тела, чувствовала, как бьется его сердце – часто-часто, как у кролика, но он не убегает. Он верит. Верит, что она не убьет.