Кирилл Луковкин – Нити (страница 9)

Они переглянулись.

— У тебя есть враги? — спросил портной.

— Такие, как у тебя? Таких точно нет.

— Иногда человек и не знает, что у него есть враг. Живет себе, чирикает, а у него — враг. Личный, именной. Такой настоящий, злобный, который его искренне ненавидит, не за что-то, а просто так. Ненависть — это как любовь, только наоборот. Понимаешь?

— Не хочу я ничего понимать, Эдик, — сказал Илья, массируя затылок — Не до этого мне сейчас.

Эдик посмотрел на него долгим скорбным взглядом человека, который знает, но не может ничего сказать, потому что он немой.

— Дурак ты, — заключил он.

— Возможно. Но я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Эдик покачал головой.

— Ничего не бывает просто так, пойми. Ты выполняешь какую-то функцию. И пока не выяснишь какую, тебя будет коротить каждый день. Как бракованную лампочку.

— Слушай, я реально благодарен тебе за помощь, но мне уже надоели все эти фокусы со зрением и психи вокруг…

— Ищи концы!

Оба повернулись в ту часть комнаты, где сидела старушка. Она выпрямилась в своем кресле, и смотрела на Илью в упор. Тонкий дрожащий палец был нацелен ему в грудь, как ствол оружия.

— Концы! Найдешь концы, найдешь ответы.

Эдик настоял на том, чтобы его накормили в большой гостиной, в присутствии всей родни. Отказаться Илья не смог. В результате чего следующий час занимался тем, что двигал челюстями, пережевывая яства, в изобилии приготовленные тетушками, сестрами и невестками Эдика. У блюд были экзотические названия, мгновенно вылетающие из памяти. Илья кивал всем подряд, улыбался и говорил «спасибо». Дети ползали под столом и хватали Илью за пятки. Шум стоял, как на базаре в воскресный день.

Вырвавшись от Эдика с долгими прощаниями и целым пакетом снеди, Илья медленно побрел по переулку. Дорога сильно раскисла, и пару раз он чуть не упал в огромную черную лужу. Из-за забора гавкали собаки. Парочка ворон дралась за кусок колбасы.

Илья шел и сквозь пленку боли чувствовал, как его способность усилилась. Как будто протерли тряпкой сильно испачканное стекло? Нет. Как будто настроили фокусировку на сверхчувствительном телескопе, и теперь можно было увидеть самую дальнюю звездную туманность. Он видел себя в этой новой плоскости, пучок ниток, расцветающий в груди, он их ощущал, как свои пальцы. Знал, к кому из людей ведет каждая. За исключением семи странных нитей, не окрашенных ни в один цвет. Белесых, полупрозрачных, но плотных. Там, на конце каждой смутно трепетал чей-то образ. Куда они вели, предстояло еще разобраться.

Но не сейчас.

7

В выходной Илья навестил мать.

Доехал на автобусе до северного района города, до квартала, где прошло все детство. Прошагал к десятиэтажному невзрачному дому, вошел в подъезд. Лампочка над крыльцом опять разбита. Поднялся на четвертый этаж, позвонил в дверь, послушал, как за ней шаркают знакомые шаги, и щелкает замок. Дверь открывается и на него смотрит старая женщина в сизом банном халате. Секунда заминки — и он окунулся в мир знакомых запахов, в темноту прихожей, лениво отвечая на каскад вопросов, скидывая ботинки и никуда не торопясь.

Потом сидел на кухне, смотрел в экран маленького телевизора с выключенным звуком и болтал о всякой ерунде с мамой.

— Ну ты как?

— Как обычно, а ты?

— Тоже нормально. Чем занимаешься?

— Да все то же.

— Понятно…

— Как на работе?

— Нормально.

И так далее, и тому подобное. Цепочка односложных слов, условность, за которой крылось кое-что посерьезнее. Между ними сияла плотная ярко-розовая связующая нить. Илья мог наблюдать ее так же четко, как и лежащую на скатерти чайную ложку. Важно было только это. За чаем с вареньем, за праздными рассказами о быте, он вдруг вспомнил и спросил:

— Мам, помнишь тетю Вику?

Надежда Васильевна сказала:

— Конечно.

— Где она сейчас?

— Илюш, ты разве не знаешь, что она… — мама сделала неопределенное движение глазами, словно бы намекая на очевидное. И тогда Илья кое-что вспомнил.

— Да-да, она…

Помолчали.

— А почему ты спрашиваешь?

И Илья рассказал про свое воспоминание в саду. Мама кивала, подсказывала детали, потом убрала со стола пустые чашки, протерла поверхность тряпкой и постелила чистую скатерть.

— Хорошее было время. Мы тогда все дружили, общались, ходили друг к другу в гости. Без приглашения. Помогали по-всякому. Тогда это еще было в порядке вещей, обычное дело. Мы им денег дадим взаймы, они нам продуктов подкинут. Так и жили.

Мама спрятала глаза, словно говорила о чем-то постыдном. Лет семь назад между ней и тетей Викой произошла крупная ссора из-за какой-то мелочи, и с тех пор отношения между сестрами сложились напряженные. Мама потом жалела о всех словах, и хотела сделать первый шаг к примирению, как-то загладить вину. Но что-то разорвалось в их отношениях. А время шло.

— У тети Вики были странности?

Мать удивленно посмотрела на Илью. Пожала плечами. Вид у нее сделался растерянный.

— Ты такие вопросы задаешь, честное слово. Что ты имеешь ввиду? Что она была того? — мама покрутила пальцем у виска.

— Нет. Какие-то причуды, может, суеверия или привычки.

Мать немного подумала и сказала:

— Я всего не помню, но кое-что было. Вика, она же вязать любила очень. И носки тебе вязала постоянно, помнишь те, оранжевые?

— Да, — Илья отлично помнил их.

Оранжевые в синюю полоску. Потом на пятке появилась дырка, которую без конца штопали, и он носил их с утра до вечера, а потом просто повзрослел, и они очутились в ящике, чтобы стать тряпьем для стирания пыли.

— Она как-то очень внимательно относилась к ниткам. Да-да. Увидит торчащую нитку и не успокоится, пока ее не отрежет. Вечно их на нас выискивала. Говорила, что нитью можно зацепиться за что-нибудь, и тогда ткань распустится… И на дырки не могла спокойно смотреть. Как дырку видит, не уймется, пока ее не зашьет. И не любила молнии. Прямо терпеть их не могла. Вся у нее одежда застегивалась на пуговицы.

Илья слушал. Вспоминал тетку и понимал, что ее образ распадается в памяти на фрагменты, не позволяя составить единый портрет. Он хорошо помнил детали — зеленые глаза за золотистой оправой очков, массивное кольцо на пальце, родинку на левой щеке. Ее манеру разговора, легкую картавость и смех. Однако части не соединялись в целое, не хватало какого-то стержня. Что-то явно упущено им за давностью лет, но что именно, Илья понять не мог, и не имело смысла мучить память. Тем временем мама рассказывала про забавный случай с теткой. Илья слушал в полуха.

Сегодня по дороге он опять наблюдал кое-что непонятное. По улице шел человек с плакатом, на котором синим фломастером было написано «Демократия — могильщик свободы». Лицо у человека было такое, будто он все знает о демократии, но при этом пьет не первый месяц и словно разгуливает не по улице, а по своему дому.

Мамаша с коляской пыталась залезть на подножку трамвая — публика вокруг стояла и равнодушно наблюдала за ее усилиями. Другая гуляла по улице с трехлеткой. Карапуз упал, разревелся, но родительница продолжала вышагивать впереди, погруженная в телефонный разговор. Потом оглянулась, заметила, подошла и за шиворот приподняла ребенка, чтобы поставить его на ноги. Как предмет.

Илья решил не упоминать ничего про нити. Мама закончила рассказывать и довольно рассмеялась. Смех вышел с нотками грусти.

— Как она исчезла?

— Перестала звонить, — на лицо матери упала тень. — Мы думали, что куда-то уехала, но от нее не было известий больше месяца. Тогда я позвонила сама, никто мне не ответил. Потом я решила зайти к ней в выходной день, но дверь оказалась заперта, а на новые звонки так никто и не ответил. Я пошла опрашивать ее коллег, соседей… никто ничего не знал. Заявление она, оказывается, написала заранее. Получалось, что она не оставила после себя никаких следов. Ее как будто и не было. Исчезла.

Мы обратились в милицию. Там пообещали разыскать Вику, но я не особенно поверила их словам. Ждала месяц, другой, полгода. Никаких известий, вообще ничего. Потом прошел год, и мы стали постепенно забывать о Вике. Детей-то у нее не было, а мать с отцом давно ушли в мир иной. Единственный наш брат жил в Норильске, но и он ничего не знал. Вот так. Был человек, и нет его. Получалось, что ничем особенным она с миром не связана.

Мама уронила на щеку одинокую слезу. Смахнула — стыдливо, поспешно.

— Лучше б она умерла, честное слово, — прошептала она. — Так бы хоть знали, что в могиле лежит.

— Ладно, мам, — он заерзал. — Извини, что напомнил.

— Да ничего.

— Для меня это очень важно. Спасибо, — он отодвинулся от стола.

— Уже уходишь?

Илья посмотрел в ее испуганные глаза. Вдруг понял, что последний раз навещал ее больше месяца назад. И отчего-то нехорошо стало ему при мысли о том, что он ни разу за весь этот месяц даже не вспомнил о ней, словно у него не было в этом потребности. Хотя мама звонила, раза два — точно. Стало стыдно и тревожно, и в груди шевельнулась тупая боль.

— Нет. Полежу в зале на кушетке.