Кирилл Луковкин – Нити (страница 32)
— Хозяин тебе поручил?
— Сам вызвался. Зашел в группу с разнарядкой. Там «висело» несколько заданий, я выбрал это.
— Почему?
— У нас сеанс психоанализа? — огрызнулся 991. Но все же ответил: — Есть причина.
— Несомненно, — отозвался Илья.
Они шли мимо оград и крестов, в неожиданной тишине. Еще не пробудившиеся голые деревья со скрипом раскачивали кронами, каркало воронье. Было тихо, сонно. Один из группы неожиданно остановился, посмотрел на портрет у могилы. 991 дал ему затрещину:
— Не спать!
— Дед мой, — как бы извиняясь, сказал тот. — В том году помер.
— К хренам деда!
Они двинулись дальше.
— Всех к хренам собачьим, — пробормотал 991. — От мертвых только проблемы.
Илья наблюдал за пареньком. Тогда, в торговом центре, он казался тихим, добродушным и застенчивым.
Уютно укрытая снегом, церквушка оказалась действующей. Внутренний двор прибран, из пристроек вился дымок, в окнах мерцал свет. Илье сделалось странно, охватило чувство невесомости. Вдавило виски, уши заложило. Здесь сила Nomada слабела — огромное количество связей, исходивших отсюда, и стократ усиленных энергией веры, еще держали память города. Поблекшие, но устойчивые, эти нити колыхались дымком над каждой могилой. Поднимаясь кверху, они образовывали что-то вроде ореола. Илья вернулся в реальность. Остальные тоже в неподвижности рассматривали церковь.
— Чего встали? — взвился 991. — Работаем!
Он вынул из рюкзака красный баллон, подошел к стене церкви и нанес знак Восхождения. Второе крыло знака дорисовать не удалось — закончилась краска. 991 вынул из рюкзака другой, встряхнул и только поднес к стене, как раздался глубокий голос:
— Что вам нужно?
В дверях храма стоял священник.
— Отвали, — бросил 991 и дорисовал знак.
— Здесь храм божий, и не место для таких вещей. Уходите, — священник говорил хоть и тихо, но твердо.
— Сейчас свечку поставлю, и уйдем, — пообещал 991 и двинулся к входу.
— Сюда вам хода нет, — возразил священник, загородив дверь.
— Как же так, отец? Я православный христианин, я не могу свечку в церкви, что ли, поставить?
На этот раз священник помедлил.
— Можешь, но заходи сюда со смирением в душе. Свечи можно купить в лавке сбоку. А краску вы должны стереть. Не подобает рисовать языческие символы на священном храме божием.
— Неужели? — сказал 991. — Свеча у меня с собой, а краску никто не сотрет. Потому что так говорит Восхождение.
Он вынул из-за пазухи тонкую церковную свечку — она была надломана.
— Узнаешь?
— Я вас не пущу.
— Что ж ты за христианин такой, если отказываешь людям? Я может причаститься хотел или еще что сделать. Как-то неправильно. Этому разве учат в Священном писании?
— Прекрати богохульствовать!
991 зло рассмеялся. Они вошли в храм, грубо оттолкнув батюшку. Илья подошел к самому порогу, но нога не поднялась пройти дальше — словно он был измазан с ног до головы грязью, а хочет зайти в чистое помещение. Развернувшись, он быстро пошел прочь, мимо крестов и изгородей. У самого выхода оглянулся: священник смотрел ему вслед. Свет горел в окнах так, словно внутри бушевало пламя. Церковь как бы парила над землей.
Он отвернулся и пошел мимо надгробий, вглядываясь в лица на табличках. Покойники сильно помолодели. Это напоминало жилой массив, перенесенный под землю. Целый город мертвых, а могила — как отдельный дом. И кресты, сотни крестов, деревянных и металлических, из камня, и даже бетона, они убегали в перспективу, теряясь за кронами деревьев.
Интересно, подумалось ему. Крест — перекрестье. Место, где пересекаются две прямые. Как две связи. А может, не пересекаются, — сходятся. И тогда не две, а четыре.
Илья взглянул на часы. Два.
Выйдя с кладбища, он направился к остановке. Рядом расположился автосервис. Двое парней меняли колесо на представительном автомобиле серебристого цвета. На одном крыле красовалась вмятина. Хозяин, высокий пузатый мужик в куртке нараспашку, болтал по мобильнику. Илья прошел мимо, встал неподалеку.
Автовладелец изливал душу в пластик:
-..представляешь? А я ему — ты че, вообще, куда прешь? И знаешь, что он мне отвечает? Говорит: вы правила сами нарушили. Поворотник не включили. Козлина! Ну я его за шкирняк хватаю, думаю, щас немного научу вежливости, шлем этот мотоциклетный ему на задницу натяну, и тут знаешь что происходит? Ко мне человек десять подходят с разных концов улицы. Левые какие-то типы, двое прямо из машин повылезали. Старуха, баба с дитем, и прямо меня прижимают к капоту, прикинь? Ну, я на них, тебя вот набрал, давай орать, а они монотонно так, прям как зомби, мать их, бубнят: отвали от него, отвали от него. И руки тянут, дергают за куртку! Пипец! Я аж кирпичей отложил пару штук! Блин, серьезно, Игорек, вот тебе смешно, но я бы на твою рожу посмотрел, оказался бы ты на моем месте. Я тогда понял: разорвут на части. Орать стал, но остальным-то похер, ну, как всегда. Смотрят только, гады, на мобильник все снимают.
Мужчина сплюнул, глянул в сторону Ильи. Тот отвернулся. Мужчина отошел в сторону и его монолог потонул в шуме шоссе. Подошел автобус — грязный, окутанный выхлопными газами короб на колесах, под завязку набитый серыми лицами, словно плавающими в рассоле. Илья залез внутрь. Народ пихался и толкался. Пахло прокисшим потом, усталостью и отчаянием. С натужным кряхтением автобус поехал в горку. Илья заплатил за проезд, протиснулся в центр салона и закрыл глаза, постаравшись отключиться от реальности.
Спустя три остановки салон опустел наполовину. Автозавод. Илья занял место у окна. На пассажиров смотреть не хотелось. Ехать до следующего пункта назначения было с полчаса. Он, конечно, мог бы поймать маршрутку и долететь минут за десять, но в старом транспорте ему думалось как-то лучше. Благо, Nomad не подавал признаков жизни — лишь колыхалась пунцовая нить, пуповиной связывающая их.
Оставался один день. Завтра кукловод потребует отчет. Илье уже «отзвонился» градоначальник и другие — захлебываясь, они докладывали о своих подвигах, а он холодно молчал в ответ. Директива пошла вниз по вертикали. Рабочие вовсю монтируют сцену. Составлен праздничный регламент. Федералы в курсе и пошли навстречу. Остальным рекомендовано в настоятельной форме на работу не выходить, а пойти на центральную площадь — публика мотивирована поощрениями, теми, о которых написано в инструкции. Объявлена беспрецедентная акция. Для каждого. Все это под эгидой единства и согласия. Тем, кто не в состоянии, смотреть митинг по телевидению: трансляцию запустят по все каналам, ровно на два часа.
Вероятно, там, на том конце трубки потели, кусали кулаки, комкали все, что попадалось под руку, от бумажек до подчиненных. Илья чувствовал эманации страха и раболепия, сочащиеся по телефонной линии. Они дергались, как марионетки, а соскочить не могли. Соскочат — повалятся бездыханными.
Его внимание отвлек разговор двух старушек за спиной. Прозвучал номер той школы, куда он ходил на собеседование.
— …Сегодня всыпала своей свиристелке как следует.
— За что?
— Учительнице подгадила: весь школьный журнал изрисовала. Зараза маленькая.
— Одна?
— Говорит, это не она, а мальчишки с класса. Говорит, главный у них Колька. Да все вместе, наверно. Мне без разницы, все равно отодрала ее ремнем, чтобы неповадно было. Пусть знает.
— Ну-ну… а дочь что?
— А что дочь? Ей некогда, впахивает с утра до вечера. Скинула мне и все.
— Ну ясно.
— Аленка ревела, конечно. В три ручья. В угол ее поставила и конфет не давала, и телевизора с Интернетом никакого. Вред один от этих интернетов-то.
— Ой, страх, точно.
Старушки помолчали.
— А что в магазине-то? Хлеб подскочил. И масло тоже.
— Мне с деревни привозят, могу тебе отложить.
— Да не надо, я уже купила. Потом может.
Снова пауза.
— Как вам, крышу сделали?
— Нет. Мастер приходил, составил акт, сказал, что надо сложиться дополнительно. Что в смете не заложено на ремонт.
— Деньги клянчит. Алкаш поганый.
— Наверно. И лифт еще сломался, а мне на седьмой этаж топать. Эх… — старушка вздохнула, шурша пакетом. — А эти-то. По улицам ходят. Вчера видела. Идут, с нашивками своими, как в мундирах. Лица замотаны платками. А глаза, глаза — горят прямо.
Снова пауза, на этот раз напряженная. Илья позабыл про дыхание, ожидая, когда ответит вторая старушка. Та отозвалась, понизив голос так, что он еле расслышал:
— Видала я такое. Секта это. Язычники они, сатане служат.
— Господи спаси… — Илье и не требовалось подсматривать, чтобы понять, что бабуля перекрестилась. — Что за напасти.
— Кто их разберет. При мне к парню подошли на крыльце и прямо у него изо рта сигарету выдернули. Хочешь, говорят, что-нибудь сказать? А он: нет. Молодец, говорят, и дальше пошли.