Кирилл Луковкин – Нити (страница 34)

— Здесь и сейчас! — вновь прокричал он, угрожая небу кулаком. — Пусть вершится история!

Одобрительный рев. Площадь разразилась громом аплодисментов.

Дело сделано. Он отступил назад, едва удержавшись на ногах — кукловод небрежно отпустил поводья и вернул ему тело. Илья почти скатился со сцены, под крики и аплодисменты, и, шатаясь, пошел в обход, подальше от основного места скопления народа. Утирая текущую из носа кровь, он торопливо скользил за спинами полицейских, но не мог не видеть, как молодчики со значками Восхождения отворачивают крышки от канистр, поливают дрова из старой мебели бензином и поджигают. На площади один за другим распускались цветки костров.

— Нет прошлому! — скандировали члены организации. — Подходите!

И сначала по одному, с шутками и застенчивыми улыбками, а затем устойчивой очередью люди потянулись к кострам. Вот одна из женщин вынула из пакета старый потрепанный альбом, раскрыла его, выдернула несколько страниц с вклеенными фотографиями и бросила в огонь. Затем в костер полетели другие фотографии. Возле других костров происходило то же самое. Взамен сожженных фото члены организации давали людям деньги.

Люди бойко продвигались в стихийных очередях к кострам. Вид настоящих купюр значительно прибавил им смелости.

А тем временем пламя пожирало глянцевую бумагу. Листы сворачивались в трубочки, морщились и рассыпались пеплом, который подхватывал и уносил к крышам домов игривый ветер. Лица, десятки, сотни лиц погибали в пламени, словно узники концлагеря, отправленные в печь. Огромные пачки черно-белых и цветных фотографий подбрасывали в костры, все новые и новые порции, и огонь взвивался к небу, а от пламени становилось жарко, как в кочегарке.

Фотографии чадили по-особому. Прикрыв нос, Илья наблюдал за тем, как умирают в огне лица тех, кто был предком нынешнему поколению людей. Старые фотографии военных лет, мужественные волевые лица в кителях, нежные женские лики в белом нимбе сестринских чепцов. Простые люди индустриальной эры серпа и молота, рабочий класс, дети и старики, мужчины и женщины, кто на крыльце избушки, а кто за штурвалом крейсера, кто на тракторе в поле, кто на заводе с разводным ключом. Шестидесятники в очках-линзах, семидесятники в расклешенных штанах, дети Перестройки, реформ и дикого поля нового времени…

Умирала история.

Умирала память.

В ярко-желтой пляске огней люди уничтожалось прошлое. С радостными криками люди бросали в огонь не только фотоальбомы, но и старые вещи — пластинки, элементы утвари, какие-то тетради, одежду, картины. Затем в огонь полетели игрушки — куклы и плюшевые медведи. За ними — россыпи машинок, солдатиков, новогодних украшений. Плакаты, детские рисунки, статуэтки. Илья смотрел на все это, пригвожденный к земле, не в силах сдвинуться с места и гнал от себя самые поганые мысли. Но его догадки оправдались: по цепочке люди Восхождения передавали от подъехавших машин тяжелые картонные коробки, тут же бросали их на землю, разрывали и вытаскивали трепещущие тела со страницами, которые шелестели на ветру, словно перебитые крылья.

И в огонь полетела первая книга.

Вторая.

А за ней — третья. И вот уже по всей площади ошалевшие от возбуждения люди Восхождения бросали в огонь старые и новые, большие и маленькие, толстые и тонкие — книги. Возможно, раньше эти тома собирались годами, чтобы составить основу семейной библиотеки, покупались в кредит, возможно, за книжками охотились, выискивали особенно ценные экземпляры, но сейчас все они умирали в огне, который хищно пожирал бумагу и отражался в сотне пар глаз, которые зачарованно следили за его пляской.

— Нет — прошлому! — скандировали люди. — Да — будущему!

И нежная бумага чернела, скорчивалась, рассыпалась в прах, а вместе с ней — буквы, сложенные в слова, и слова, составленные в предложения, стройные бастионы абзацев и диалогов, все это погибало в огне, безвозвратно.

Нет прошлому!

И огонь пожирал книги Чехова, Диккенса, Бальзака.

Да будущему!

И пламя лакомилось изданиями Достоевского, Уэллса, Хемингуэя.

Нет одиночеству!

Цепочка людей медленно шла в хороводе вокруг пылающих костров.

Да Восхождению!

Каждый бросал в костер по книге, блокноту, тетради, каждый отдавал голодному рыжему зверю в жертву часть себя, откалывал по кусочку и уничтожал с радостным смехом. Из костра вырвалась фотокарточка, встрепенулась и опустилась на асфальт. Илья увидел, что на ней снят ребенок в детской коляске. Треть карточки съел огонь, огонь продолжал лениво обгладывать почерневший край, и Илья наступил на фотографию, чтобы затушить ее.

Едкий черный дым возносился в ночное небо и окрашивал его чернильную черноту светло-серыми полосами, в которых мелькали светлячки искр. Толпа продолжала скандировать речевки. Черные в багровых отсветах, силуэты сливались друг с другом, и только значок Восхождения, нанесенный фосфорной краской, четко виднелся на спине и плече каждого. А над всем этим парил огромный экран, который транслировал мистерию в отдаленные концы площади и передавал картинку по телеканалам.

Илья вглядывался в лица митингующих, но как ни старался, не смог увидеть ничего, кроме марлевых повязок и головных уборов. Он не видел людей. Он видел связи, протянутые к одному источнику, и темную энергию, выкачиваемую из их душ, которые прятались в шевелящейся массе из ног, рук и голов.

Топка, и угли в ней.

Подняв с земли фотокарточку, Илья стал отступать назад, к стене дома. Оргия подходила к концу. На экране возникла надпись, и все повернули головы к небу.

— Братья! Фейерверк!

И под многотысячный рев толпы в небо взметнулся первый снаряд. Неуверенно пробрался к самому верху, громко хлопнул и расцвел ярким цветком. За ним последовали остальные, наполняя ночное небо россыпью огней, которые отражались в глазах смотрящих вверх.

Илья медленно шел вдоль стены, пока не наткнулся на двух сцепившихся в противоборстве, мужчину и женщину.

— Отдай! — шипела женщина, безуспешно стараясь вырвать что-то из рук мужчины.

— Нет, — сдавленно крикнул он. — Нет! Я передумал.

— Не глупи! Нужны деньги! — наконец она извернулась и ухитрилась выхватить то, что так оберегал мужчина. Тоже книга. Она хищно дернула книгу за один край и та треснула ровно посередине.

— Что ты творишь! — рявкнул мужчина. — Это же подарок!

Женщина секунду смотрела на него, по совиному вытаращив глаза, потом поспешила к кострам. Мужчина остался стоять со второй половиной книги. Выглядел он жалко: сгорбленный, истаявший. Искалеченные страницы слабо отбивались от ветра. И когда Илья крался позади него к спасительному переулку, до него донеслись приглушенные слова:

— Пощады нет… пощады нет…

Илья почти бежал по переулку. Уши у него горели, несмотря на морозец, прихвативший город к ночи. Кто-то с визгом шарахнулся от него. Залаял пес. Илья миновал много перекрестков, не разбирая дороги, пока кривая не вывела его к нарядным улицам торговых кварталов, где было много кафе, ресторанов и дискотек. Залетев в первый же попавшийся кабак, он обшарил взглядом помещение в поисках черных, не нашел их, облегченно выдохнул, поспешил купить себе полграфина водки, картошки, черного хлеба и забился в угол, чтобы забыться там в пьяном беспамятстве, и уснуть прямо на столе, не помня и ненавидя себя и весь этот мир.

Прежде чем он окончательно утратил чувство реальности, в ушах звенел голос из-за соседнего столика, который горько говорил:

— Когда кричат о мире, это всегда кончается войной.

24

Он пробирался по переулку, стараясь не шуметь, но осколки битого стекла все равно хрустели под ногами. Фонарь больше не горел. По тупику разгуливал хулиганский весенний ветер. Сугробы истаяли, обнажая неприглядные горы почерневшего прошлогоднего мусора. Плюсовая температура усилила естественные процессы, и принесла запах.

Мерзкий запах разложения.

Март умирал. На календаре поселился предпоследний день этого сумбурного месяца.

Он подобрал с земли палку и с надеждой постучал по мусорному баку. Ничего. Ветер издевательски свистел в щелях. Где-то поодаль выясняли отношения коты. Он подождал для верности с минуту и зашел за бак, по тропе, ведущей к входу в подвал.

Дверь была заколочена. Стены по краям, да и сама обшивка двери сильно обгорели. Перед порогом чернела лужа. Он еще раз обернулся, посмотреть, как бы не заметил патруль. Теперь улицы города усиленно прочесывали дружинники ГИ. За какой-то месяц город изменился до неузнаваемости. Горожан словно подменили, как в старых фильмах про захват Земли пришельцами из космоса. Любой косой взгляд, лишнее движение, неверное слово — и тебя берут под локоть.

Переулок схватился тишиной. Коты продолжали орать. Удивительно, как их еще не поймали. Их участи не позавидуешь. Илья подошел к здоровой, сваренной из двух листов двери вплотную, дернул ручку. Кроме досок, закрывающих вход в подвал, на двери висел массивный замок. Илья поднес ухо к холодному шершавому металлу: прислушался.

Тишина. Внутри что-то капало. Он простоял в напряженной позе несколько минут, пока ухо совсем не окоченело, но так ничего и не услышал.

Фантомные голоса?

Стук кастрюли о старенькую плиту?

Хриплый смех?

Всего лишь игра твоего воображения.

Может, ничего никогда и не было. Может, все это — и впрямь плод твоей фантазии, или дурной сон…