Кирилл Луковкин – Нити (страница 24)

Тот, что сидел по центру, был молодой парень с простым деревенским лицом, на котором застыло выражение печального удивления, словно совсем недавно ему стала доступна какая-то неприятная жизненная истина. Вероятно, когда-то на его голове имелась модельная стрижка, но сейчас она мутировала в дикие кусты волос, разметанные в разные стороны. В его внешности сквозила хипповость: рубашка и шарф на шее, очки в толстой оправе. Правое стекло треснуло, левого и вовсе не было. Занимался он тем, что раскрашивал вырезанные соседом фигурки акварельными красками, что тоже получалось довольно искусно.

Третий обитатель подвала был старым. Вероятно, лет ему было столько, сколько двум его товарищам вместе взятым. Облако редких белоснежных волос на его шишковатом черепе, казалось, скоро растает совсем, как утренняя дымка над полями. Слезящиеся глаза болотного цвета часто моргали. Сутулые плечи обнимал засаленный бушлат. На ногах торчали истрепанные сапоги. Старичок брал у парня разрисованные фигурки и сосредоточенно протыкал их большой иглой, нанизывая на толстую черную нить: получалась гирлянда. Когда Илья с Эдиком вошли, он как раз насадил на нить фигурку человека, завязал конец узелком и повесил гирлянду у стены. Илья увидел, что такие гирлянды во множестве развешаны по всему подвалу.

— Знакомьтесь, граждане! — Антон указывал на каждого пальцем и говорил. — Этот товарищ-рукодельник зовется Клавдий. Младшего нашего зовут Алексей, а деда — Остапом.

Бомжи почти синхронно кивнули. Илья чуть не усмехнулся.

— Жрать не предлагаю, потому как сами видите наше положение, — Антон весело развел руками.

В ответ Эдик молча протянул ему припасенный пакет — перед этим они зашли в круглосуточный супермаркет. Приняв презент как должное, Антон засунул туда чуть ли не всю голову, одобрительно заголосил и извлек батон, банку консервов, картошку и водку. Тут же бумажное ремесло было отложено. Содержимое пакета оказалось на столе, и молниеносно стало очищаться, открываться, нарезаться на ломтики. Компания повеселела. Шальная рука потянулась было к алкоголю, но Антон скомандовал отбой. Видимо, в здешнем обществе он пользовался авторитетом.

— Погодите. Сперва хавчик, потом буравчик. А прежде того и другого — дело. Так? — подмигнул гостям.

Озорник, подумал Илья.

— Так, — сам с собой согласился Антон. — Ну, что хотите? Выкладывайте.

— Парень, — Эдик кивнул на Илью, — обрел Зрение. А с ним кое-что еще.

И Илье пришлось второй раз за этот день рассказывать о своих злоключениях. Антон словно бы и не слушал. Ковырял в ухе, подкидывал крошки псу, помешивал варево в котелке. Троица, наплевав на ожидание, приступила к трапезе. Почтительно поглядывая на вожака, они жевали хлеб, обмакивая его в соус из-под консервов. Картошка доходила на сковороде. Бульон перекочевал в жестяную посуду. Помещение словно в бане окутали клубы пара. Когда Илья закончил, он почти доели свой ужин.

— Ну? — спросил Антон.

— Последняя нить, — сказал Эдик. — Помоги. Ты же можешь.

Антон с наслаждением почесал щетину. Желтоглазый пес перебрался к нему под ноги и лениво стучал хвостом по полу.

— А если нет? — ответил Антон.

— Не имеешь права, — зло сказал Эдик.

— Имею, — обрадовался Антон. — Еще какое.

— Слушай, кончай дурочку валять, — предупредил Эдик. — Будто сам не чуешь, что происходит.

— Я-то, может, и чую, — Антон многозначительно переглянулся с коллегами, те закивали. — Ну и что с того?

Вопрос повис в воздухе. И Илья понял, что этот человек прав. Этого Антона можно было называть последними словами, презирать, обходить стороной, зажав нос от отвращения, но ума у него было не занимать. Бомж уставился на Илью. Нацелил обгрызенный палец:

— Боль. Она приходит, как рассвет. Всегда, вместе со Зрением.

— Да.

— Вы хотите, чтобы я нашел потерянную нить. Я ничем не могу помочь. Разве можно поднять парализованного с кресла-каталки? Ответь мне. Можно или нет?

Пауза. Старик с шамканьем доедал свою порцию, скребя ложкой по тарелке.

— Нет, и ты это знаешь. Думаешь, что я такой крутой, да? Что он тебе про меня навешал? Небось, шамана из меня нарисовал.

— Тогда я пойду, — Илья был не из тех, кто тратит время на пустые слова. Эдик всплеснул руками:

— Да едрить же вашу налево! Ну что вы как дети, блин? Ну? Ишаки!

Антон достал из-за пазухи трубку. Набил ее табаком из другого кармана, закурил, наблюдая, как парень по имени Алексей ставит на плиту кофейник.

— Ладно, это я пошутил. Шутки у меня такие.

— Баран ты, Антон! — сплюнул Эдик. — Прошло время шуток, пойми наконец.

— Может и так. Но сами знали, куда идете.

— Вот поэтому я не хотел к нему обращаться, — сказал Эдик Илье.

Антон добродушно засмеялся.

— Ладно. Побулькали и хорош. Сначала выпьем кофия. С водочкой. Согреемся.

— Дело! — высказался Клавдий. — А то за день так задолбаешься, что руки не разгибаются, — и он показал Илье пальцы, облепленные посеревшим от грязи пластырем. Алексей принес еще две коробки для гостей, и вся компания уселась кружком возле плиты. Кофе медленно нагревался. Запахло вкусно. Дед Остап ушел за чашками.

Илья присмотрелся к бумажным фигуркам. Те отличались удивительной проработкой деталей — так художники вырезают по профилю человека из куска черного картона.

— Нравится? — обрадовался Клавдий.

Илья кивнул.

— Почему вы так тщательно все вырезаете?

— Потому что все люди разные. Или ты хотел бы, чтобы мамка тебя с внешностью куклы родила?

Илья усмехнулся. Не поспоришь.

— Вот. Люди разные, и до них тоже были разные люди. Никогда не было двух одинаковых, а даже если и близнецы, так с отличными характерами. Но в последнее время резать стало труднее. Все как раз к тому идет, что одного от другого не отличишь. Живут по лекалу.

— Дядь, кончай философствовать, — оборвал Антон. — Кофе вскипел.

И хипповатый Алексей разлил по принесенным чашкам — ими служили банки из-под газировки — кофе. Илья прихлебывал обжигающий горьковатый напиток, отмечая его суровую крепость. Такой кофе он любил и уважал, тем более с каплей сорокаградусной. Некоторое время все шумно дули на кипяток.

— Хорошо! — доносилось со всех сторон. Илья был солидарен. По жилам растеклось тепло.

Антон отставил свой бокал — банку кока-колы. Взглянул на Илью, потрепал пса за уцелевшее ухо.

— Они, портные, ко мне приходят иногда. Если уж совсем хвост прижмет. Забывают про свою гордость и приходят, поболтать по душам. Верно, дорогой?

Эдик скривился.

— Точно, — продолжал Антон. — Вот и сейчас. Вы еще из кабака выходили, а я уже знал по нитям, что вас ко мне принесет. У меня чутье на такие вещи. Но ничего особенного здесь нет. Когда мошка попадает в паутину, паук ведь узнает об этом, не так ли? Пусть даже он находится на другом конце. Потому что мы связаны, — он обвел круг пальцем, — и неважно, что ты меня раньше в глаза не видел. Все повязаны этой гигантской паутиной, все мы как мошки, трепыхаемся на ниточках. Они-то, портняжки, видят только окружающие нити, а я вижу их все. Сразу. И знаешь почему?

— Мы портные, — подсказал Эдик, — а он — ткач.

— Вот и вся разница, — добавил Антон, разведя руками.

— Ты создаешь нити?

— Нити образуются сами, — поправил Антон. — Я их расправляю, как провода в сложной технике. Ненависть с любовью, уважение с дружбой. Неприязнь с симпатией. Чтобы по порядку. Ты замечал, что некоторые люди настолько неприятны, что испытываешь к ним симпатию? Смотришь на человека и думаешь: такой говнюк, что аж симпатяга.

— Умник хренов, — фыркнул Эдик.

— Терпи, дорогой, терпи. — Антон снова зажег потухшую трубку, выпустил в воздух сизое облако дыма. В глазах его плясало что-то шутовское.

— Только не говори мне…

— Ты имеешь в виду контроль? О нет, разумеется! Я не кукловод.

— Но мог бы?

— Нет, — покачал головой Антон. — У меня тут роль пассивная. Я просто трансформатор. Преобразую сигналы. Стабилизирую фон. Догадайся, почему здесь на районе все спокойно. Без меня этот город утонул бы в дерьме на третий день.

— Что ты заливаешь? — перебил Эдик. — Вчера у вас на остановке малолетку ножом потыкали.

Антон чуть сильнее укусил трубку. Медленно кивнул:

— Верно. В последнее время народ одичал.

— Об этом мы тоже хотели поговорить.

Антон усиленно попыхтел трубкой, и всю компанию накрыло ароматным дымком, в котором блестели два желтых глаза.

— По-моему, говорить тут особо не о чем. Этот поезд в огне, а бежать некуда.