Кирилл Луковкин – Нити (страница 25)

— Ты всегда отличался оптимизмом.

— Не оптимизмом, а реальным взглядом на вещи. Да-а-а… попали вы конкретно, ребятки. Косят вас, как пшеницу.

— Ты знаешь, кто это? — с надеждой спросил Эдик.

Взгляд Антона утратил осмысленное выражение. Стал стеклянным. Через минуту тишины и ожидания он выдал:

— Нет. Эти нити уходят в черноту, а там не видно ничего. Как в черной дыре. Он или оно… что бы это ни было, старается подчинить себе всех.

— Чтобы высосать энергию, — вставил Илья.

— Не то… — Антон покачал головой. — Ему не нужна энергия. Ему нужна..

— …жизнь, — подсказал Клавдий.

— Все жизни, — вставил дед Остап, — чтобы высосать их, как пиявка сосет кровь, пока не лопнет. И оно будет жрать людей, как планктон. Опустошать их.

— Потрошить их, — сказал Алексей.

— Оставит одни оболочки, — добавил Клавдий и взглянул на Илью. — Он видел — знает.

Все посмотрели в его сторону. Илье вспомнились люди, которые мелькали на полотне городской картины, люди с масками вместо лиц. Люди-манекены.

— Одних оно высосет, а других накачает тьмой по самые уши, — сказал Антон. — А потом натравит своих адептов на оставшихся. И будет война. Такое случалось не раз, и снова повторяется.

— Вот, — сказал Эдик. — Сам видишь, какая ситуация. Парня кто-то подставил. Наши будут травить его, пока не прихлопнут. Мне тут пишут — в других городах то же самое. Убивают портных. Одного за другим, методично. Народ потихоньку сходит с ума. Это касается всех. Думаешь, останешься в стороне? За тобой тоже могут прийти.

Антон сделался серьезным. Выпуская клубы дыма через нос, словно огнедышащий дракон, он наблюдал за тлеющими в трубке угольками.

— Это аргумент. Однако… — он не докончил и внимательно взглянул на собеседников, как бы размышляя, стоит ли сказать то, что хочет. — Однако я не отказывался. Но дело даже не в этом. Уже было вам сказано, что я ничем помочь не могу. Могу сделать то, что всегда умел. Расправить нити.

— Ты окажешь нам большую услугу.

— Да неужели, — ухмылка раскрыла рану его рта с рваными краями губ. — Только за это мне тоже понадобится помощь. Или ты рассчитывал водкой откупиться?

Эдик отчетливо скрипнул зубами.

— Говори.

— Полное восстановление. Ты понимаешь, о чем я.

— Антон. Ты, кажется, не совсем понял. Я тут неофициально — помогаю Илье по той причине, что верю ему. Если они узнают, что среди своих завелся предатель, который обращается к изгою…

— Ну тогда скажи им. Ведь правда на вашей стороне.

Эдик побледнел.

— Что, слабо, да? — Антон издевательски вытаращил глаза. — Когда вы вытряхивали меня из профсоюза, ты почему-то не возражал.

Илья взглянул на портного. Тот выглядел как двоечник у доски.

— А теперь сидишь тут и на мозги давишь. Я и без тебя вижу, что творится с сетью. Как будто в озеро метеорит упал. Но тебя ведь это не особенно интересует, правда? Ты думал, что сидишь на берегу, и волны не достанут. Вот когда стали ваших гасить, вот тогда вы все встревожились. Засуетились. А если бы одного меня здесь порешили, вам бы и невдомек было. Поэтому черт с тобой. Со всеми вами. Чтоб вас всех передавили, как клопов.

Антон ждал от портного ответа, но ответа не последовало. Кофе закончился. Приятели Антона не вернулись к работе; вместо этого Клавдий достал засаленную колоду карт и стал раздавать на троих:

— Пики! У кого шестерка?

Троица деловито зашлепала картами, Антон выбил трубку четкими, профессиональными движениями. Затем резко встал, зашел за трубу и вынул откуда-то моток бечевки: такой перевязывают посылки на почте. Он подошел к Илье и привязал один конец бечевки к его левой руке, а другой, оторвав от мотка, завязал на своей. Получилась связка.

— Ладно, пошли, — указал на проход, уводящий в недра подвала. — Мы скоро вернемся.

Бомжи закивали. Эдик сел на место Антона и вытянул руки к еще работающей плите. Пес повернул голову, но остался лежать.

— Чего встал? — Антон нетерпеливо дернул за бечевку, словно хозяин зазевавшуюся собачку. И они двинулись вдоль трубы во тьму, изредка разрываемую сигнальными лампочками. Илья видел перед собой мерно качающуюся спину Антона, в бурых пятнах и заплатках. Скрытая темнотой, она едва проступала контурами, и непривыкший Илья каждую секунду ожидал столкновения лбом с какой-нибудь железкой. Они шли несколько минут, и, исходя из габаритов здания, давно должны были обойти весь подвал, но магистральный проход тянулся, бомж вышагивал впереди, а бечевка мерно, в такт шагам натягивалась и провисала.

Стало совсем темно. В какой-то момент Илья поймал себя на том, что не видит уже ничего — ни спины Антона, ни трубы отопления, протянутой сбоку. Он остановился, и бечевка тут же натянулась. Илья остался стоять. Позвал:

— Антон? Ты где?

— Где! Где! Где! — отозвалось гулкое эхо.

— Антон!

— Он! Он! Он! — ухнуло эхо.

Илья осторожно вытянул руку, пошарил перед собой, по бокам. Пустота. Воздух был холодным. Он слепо шарил руками вокруг. Закружившись, Илья потерял направление и окончательно запутался. Бечевка повисла и опустилась дохлой змеей на бетонированный пол. Илья поднял ее и, перебирая в руках, пошел вперед.

Илья шел несколько минут, но бечевка никак не желала кончаться. Он звал бомжа, впрочем, уже без особой надежды на успех. Если это розыгрыш, то мастерски исполненный.

Мобильник! Илья вынул аппарат из кармана и включил. Экранчик засветился бледно-зеленым. Выставил этот фонарик перед собой, попытался разглядеть окружающее, но не находил ничего, кроме бетонного пола, густо усыпанного пылью, которая тихо хрустела под ногами. Илья обратил внимание на странную деталь — пыль была испещрена тонкими протяжными канавками, напоминающими следы от червей. Но если так, то этих червей здесь должны быть миллионы, и расползались они в хаотичном порядке.

Внезапно он понял, что бечевка, привязанная к руке — не одна. К правому запястью была привязана такая же. И к ногам. И все они убегали в разные стороны. Илье стало дурно от предчувствия. Тишина обволокла, закладывая уши.

Его бросало то в жар, то в озноб. Что-то внимательно рассматривало его из темноты, которая постепенно отступала, обнажая серый пол. И он увидел себя, обмотанного бечевками с ног до головы, концы которых убегали в окружающую темноту.

Мошка в сети.

Скоро приползет паук.

Бечевка, привязанная к шее, натянулась первой. Резко, сильно, впиваясь в кожу. Илья сделал шаг по инерции. Чувствуя, как на шее вздуваются жилы, он попытался отвязаться, но в этот момент натянулись все веревки, разом. Илью распластало в воздухе, словно человека из знаменитого рисунка Леонардо да Винчи. Не в силах пошевелиться, распятый, он мог только бессильно наблюдать, как все эти бечевки постепенно вкручиваются в кожу, до крови, до мяса, словно стремились раствориться в его теле. А затем что-то произошло, и он увидел — это вовсе не веревки.

Это жилы тянулись из его тела в жадную пустоту. Белесые, чуть влажные, связующие мышцы нитки выпростались из него и устремились во все стороны, оставляя после себя лишь боль, которая ошпаривала нервные окончания и накатывала на мозг пульсирующими волнами.

Он кричал.

Истекал кровью, сочился ей, как потом в жаркий июльский полдень.

Тьма озарилась огнями, которые водили вокруг него хоровод. И, сквозь пелену кровавого пота, застилавшего глаза, он увидел, что они приближаются, ползут по протянутым сухожилиям, словно по бикфордову шнуру, а уже через секунду он вспыхнул живым факелом, чувствуя отвратительно-сладкий запах горелого мяса.

Он пылал, как костер язычников во время жертвоприношения. Горел, но не сгорал. Мечтал о смерти, но оставался жив. Мир превратился в преисподнюю, где холодная чернота уступила место адскому жару вечной бойлерной, где даже воздух был горючим, и вспыхивал крошечными искорками. Его кожа давно слезла с мяса, глаза вытекли, кровь вскипела в жилах, а голый череп избавился от волос, как от шелухи. Его тело распалось, раскрошилось на угольки, под которым проступили белые косточки, но вскоре и они рассыпались золой в пространстве.

Но он существовал, продолжал жить. Каким-то немыслимым образом.

Мир переливался всеми оттенками оранжевого, всем спектром красного, от ярко-желтого до багрового. В пространстве пылали точки, между которыми тонко сияли ниточки, колыхавшиеся, словно водоросли под водой. Мириады точек образовывали мерцающие гнезда, соты и муравейники, слепленные между собой, словно грибницы, между которыми циркулировала энергия. Во всех этих конструкциях угадывалась система, жизнь, действие.

Города.

Где-то муравейников было много и они плотным ковром устилали поверхность материка. В других местах мерцание было тусклым, не таким обильным. Где-то и вовсе мерцали одинокие точки, случайно слепленные между собой. Иные участки заполняла чернота. Материки. Океаны. Острова.

Он парил на немыслимой высоте над всем этим. Понимая, что увидел не фрагмент мозаики, а все полотно, целиком. Его бросило вниз.

Икаром падал он к земле, в объятия муравейника со знакомыми очертаниями улиц и районов, одинокая звезда, мазнувшая по небосводу. Мгновение спустя он уже находился на земле, но окружающие предметы мало напоминали привычную реальность. Облик города был словно неуверенный набросок на клочке салфетки — короткие, кривоватые линии, едва очерчивающие контуры домов, крючки фонарных столбов и ленточки дорог, над которыми вились пучки связей, соединяющие всех людей в единую сеть.